Феликс Крес 
Северная граница

Феликс Крес
СЕВЕРНАЯ ГРАНИЦА

ПРОЛОГ

Его Благородию Л.Н.Мивену,  
Надтысячнику‑Коменданту Восточного Военного Округа, почетному сотнику Армектанской Гвардии в Торе  

Ваше Благородие, доверием, которое ты питаешь к моим знаниям, я могу лишь гордиться. Должен, однако, поведать тебе, что меня крайне удивляет даже пугает! – невежество человека, который, насколько я понимаю, уже много лет стоит на границе двух могучих сил. Скажу лишь, что в первое мгновение я счел твое письмо, господин, некой безвкусной и странной шуткой, ибо в голове моей не умещалась мысль о том, что столь очевидные для меня вещи могут казаться кому‑то непонятными и таинственными. Не пойми меня превратно, Ваше Благородие, тебя я вовсе не обвиняю. Скорее я виню самого себя, а также всех тех, кого вместе со мной принято именовать Мудрецами‑Посланниками. Так вот, письмо Вашего Благородия открыло мне глаза. Стыд и позор, комендант, что солдаты Вашего Благородия сражаются и умирают во имя того, чего совсем не понимают. Но как людям, чье ремесло война, понять хоть что‑то, когда глупцы, которых называют мудрецами, сидят в тысячах миль от них и не пытаются поделиться хотя бы крупицей своих познаний? Таким образом, письмо это я начинаю с искренних извинений и спешу исправить свой недосмотр. Ты, господин, имеешь право требовать от меня любых сведений, точно так же как я могу требовать от тебя защиты. Имей, однако, в виду, Ваше Благородие, что письмо, сколь бы обширным ни было, никоим образом не сумеет вместить всего, что можно было бы рассказать касательно интересующей тебя темы. Так что, в силу необходимости, пояснения будут носить крайне общий характер, хотя, возможно, именно благодаря этому они станут более прозрачными. 
Итак, господин, прежде всего тебе следует знать, что, полагая Алер «злой силой», ты жестоко ошибаешься. Впрочем, я тебя понимаю, ведь ты, как солдат, привык считать враждебным все, что приходит с той стороны границы. Заметь, однако, что «враждебное» вовсе не обязательно означает «злое»… Алер был силой, очень похожей на ту, что сотворила наш мир, он не добрый и не злой, ибо для него имеется противовес. По своей природе его Золотые и Серебряные Ленты мало чем отличаются от Светлых и Темных Полос Шерни. В нашем мире Алер возник как сила чуждая – и потому враждебная, но миров, подобных Шереру, можно найти на Просторах сотни или хотя бы десятки. Возможно, мир, над которым простирались Ленты, был отобран у Алера иной силой – этого, Ваше Благородие, никто не знает. Достаточно того, что Алер преодолел неизмеримые расстояния над первобытной бездной Просторов, прежде чем достичь нашего мира и начать войну с Шернью, пытаясь изгнать ее с земель Шерера. Водяная пустыня, каковой являются Просторы, явно убийственна для таких сил, как Шернь или Алер; только взгляни, насколько слабеют и в конце концов исчезают силы Шерни, стоит им удалиться от суши! Так что, господин, Алер можно рассматривать как потерпевшего кораблекрушение матроса, который, борясь с пучиной из последних сил, вдруг увидел маленькую лодку, где двоим не поместиться. Вряд ли истощенный матрос был прежде подлецом и негодяем, но в отчаянной попытке спасти собственную жизнь он бросается на сытого и отдохнувшего гребца – и проигрывает. Примерно так, комендант, большинство Посланников представляют себе причины войны между Алером и Шернью – хотя я, естественно, воспользовался несовершенным примером. 
После окончания схватки двух сил прошли тысячелетия, но последствия ее ты, господин, можешь до сих пор наблюдать в Громбеларде, чье небо навсегда затянуто тучами и чьи иззубренные, заливаемые вечным дождем горы навевают мрачные мысли на любого. Побежденный Алер был оттеснен к северным, пустынным рубежам континента и существует там до сих пор, – впрочем, об этом тебе известно не хуже меня… Никто не знает, почему Шернь не уничтожила враждебную силу полностью, почему не изгнала ее обратно на Просторы. Возможно, это потребовало бы более длительной войны, в результате которой погибли бы и другие земли Шерера. Однако истинные причины, по которым Шернь уступила клочок своего мира чужой, побежденной силе, не известны никому. Хочу предостеречь тебя, господин, от попыток приписать Шерни какие‑то намерения или чувства, такие, например, как жалость к побежденному врагу. Ведь Темные и Светлые Полосы – это пусть чрезмерно могущественная, но все же слепая сила. Все, что под воздействием этой силы происходит, следует из самой ее природы, а не из каких‑то осознанных намерений. Конечно, некие причины, следовавшие из самой сущности Полос Шерни, имели место, но какие именно – знать нам не дано. Я предпочел бы избавить Ваше Благородие от излишних рассуждений на эту тему – ведь тебя куда больше интересуют следствия, а не причины? Так что поговорим о том, что для охраняющего границу солдата важнее всего. 
Предполагается, что живые существа Шерера, наделенные разумом, должны стоять на страже сосуществования Шерни и земли. Разум – явление, которое сводит воедино черты, свойственные двум различным бытиям, ибо, будучи присущим жизни, то есть тому, что было сотворено, он одновременно присущ созидательным силам и обладает собственной способностью творить. Благодаря этой последней черте разум подобен Полосам, он усиливает содержащуюся в них сущность; заметь, господин, что, обладая способностью творить как добро, так и зло, разум остается явлением «нейтральным», так же как и сама сущность Шерни, состоящая из Темных и Светлых Полос. Однако Шернь – слепая сила, и потому равновесие, в котором пребывают Полосы, нарушается крайне редко, а если это и происходит, оно тут же самостоятельно восстанавливается. Рассуждения на тему, почему все так, а не иначе, столь же лишены смысла, как и вопрос «отчего уровень воды в двух сообщающихся сосудах всегда один и тот же?». Тем временем, что касается разума, поддержание соответствующих пропорций добра и зла во многом зависит от сознания – и здесь «само по себе» ничего не происходит, тогда как инструменты, с помощью которых мы эти пропорции измеряем, крайне несовершенны. 
Теперь же, господин, объясню тебе, куда я клоню. Дело в том, что Алер, завладев своим клочком пустыни, создал собственных существ – убогих и уродливых, ибо только таким могло быть творение побежденной, частично уничтоженной силы, для которой не действует уже знакомый нам механизм самостоятельного выравнивания уровня жидкости в сосудах – если взять прежний пример – и у которой отсутствует сознание, чтобы каким‑то образом этот механизм заменить. Судя по всему, то Серебряные, то Золотые Ленты одерживают верх совершенно случайным образом; единственное же состояние, которое почти никогда не имеет места, – состояние хотя бы относительного равновесия… Так возникли виды растений и животных, либо вовсе не способных к существованию (то есть к защите и борьбе за жизнь), либо же невероятно хищных, и последние, истребив все то, что не сумело себя защитить, теперь истребляют друг друга. Среди этих животных видов два были избраны в качестве носителей разума, подобно тому как на наших землях Шернь избрала людей, котов и стервятников. Алерские разумные расы были названы Золотыми и Серебряными Племенами, хотя и те и другие получили разум, когда Золотые Ленты явно преобладали. Похоже только, что в отношении расы, которую мы именуем Серебряным Племенем, преобладание это было не слишком велико. Чем эти расы отличаются друг от друга, ты, Ваше Благородие, знаешь лучше меня. 
Далее я хотел бы укрепить твои сомнения касательно переноса войны на территорию Алера. Должен признать, уже сама эта идея вызывает тревогу. Тебе ведь должно быть известно, Ваше Благородие, что это невозможно, а я к тому же утверждаю, что это не будет возможно никогда. Прежде всего пойми, под небом Алера выжило лишь то, что обладает достаточно разрушительной силой или же приобрело столь поразительные размеры (деревья, лианы!), что из‑за самой величины уничтожить его просто невозможно. Ты ведь наверняка видел зверей, которые иногда приходят с той стороны границы. От неудержимого вторжения Армект спасает лишь то, что алерские живые существа много больше зависят от животворной силы своих Лент, чем шерерская жизнь от Полос Шерни. Под нашим небом они не могут размножаться, а жизненные силы покидают их невероятно быстро, – говоря иначе, наступают преждевременная старость и смерть. То же самое верно и в отношении Золотых и Серебряных Племен, но ведь эти расы вовсе не стремятся поселиться на армектанских землях, удовлетворяясь кратковременными набегами. Шерерский разум неразрывно связан с довольно значительной продолжительностью жизни. То же относится и к разуму, созданному Алером, – а потому, если алерец, пребывая на землях Армекта, тратит вдвое или даже втрое больше сил против обычного, это для него не слишком большая жертва, в особенности когда речь идет о походе, длящемся неделю. Таким образом, можно было бы считать, что превращение северного Армекта в «ничейную землю» ликвидировало бы проблему извечной войны раз и навсегда. Но проблема в том, что, во‑первых, это самые плодородные земли твоей страны, господин, а во‑вторых, мы не знаем, на какие жертвы и лишения способен алерский воин, то есть сколь далекие и длительные походы он готов предпринять. 
Пойдем дальше. Висящие над миром Шернь и Алер разделены широкой полосой «ничейного неба», но порой их влияние распространяется и на эту область. Что объясняет, почему боеспособность твоих солдат не всегда одинакова. Пребывание под чужим небом не вызывает у нас таких последствий, как у алерских рас, однако солдаты не могут хорошо себя чувствовать, когда над головой у них Ленты вместо Полос. Вот, кстати, очередная и самая важная причина, по которой вторжение на территорию Алера никогда не станет возможным. Впрочем, я говорю о людях, не о котах, чей разум, похоже, относится к неудачным творениям Шерни. Заметь, господин, что коты не углубляются в такие вопросы, как природа Полос Шерни (куда там Полосы, для них даже высшая математика никогда не существовала). С точки зрения кота, Шернь такое же явление, как воздух или огонь, не более, и созидательные силы Шерни идентичны по своей природе разрушительным силам того же огня. Из этих сил ничего не следует, кроме голого факта. Я объясняю все это потому, что большая армия, состоящая сплошь из котов, наверняка может уничтожить врага на его собственной территории; странный изъян разума, коим является для кота неспособность к абстрактному мышлению, защищает его от «чуждости», столь неприятной человеку, который оказывается под Алером. Однако где та сила, которая могла бы склонить котов к объявлению священной войны врагу, который никоим образом их не касается? Один кот, десять или сто котов могут совершать те или иные поступки – ведь у тебя есть коты‑солдаты, Ваше Благородие? Но пойми разницу: армектанцы – народ, защищающий собственную страну, тогда как кот – обычный наемник. Не существует кошачьих народов, не бывает даже кошачьих языков – нет и такой земли, которую бы кот считал своей страной; он просто житель мира (такое отношение, впрочем, нисколько не удивительно, ибо кошачий разум появился тогда, когда Шерер давно был обустроен по человеческим обычаям). Так что тебе, Ваше Благородие, придется отказаться от мысли о переносе войны на алерские земли, тому есть причины как военные, так и природные. Армектанская армия, состоящая из людей, покорить Алер не сможет. Самый отблеск Лент, возникающий иногда на «ничейном небе», наводит на твоих солдат, комендант, апатичность, лишая их боеспособности, – подумай теперь, как проявит себя такое войско, оказавшись непосредственно под Лентами? 
Вернемся еще раз к пограничью. Ты и вправду не ошибаешься, полагая, что граница движется. Ее перемещение – процесс невероятно медленный, но иногда случаются сдвиги довольно заметные, даже внезапные. Это и есть то самое Время Перемещения, о котором ты спрашиваешь. За пару месяцев Алер или Армект могут потерять (или приобрести) целые мили территории. Однако эти перемещения кратковременны; точнее говоря, чем дальше и внезапнее переместится граница, тем быстрее она вернется на свое прежнее место. И сожалею, Ваше Благородие, но я не слышал, чтобы кто‑либо сумел предсказать приближающееся Перемещение. Я, конечно, мог бы поделиться с тобой собственными догадками, а также предположениями других Посланников, но догадки есть догадки, а потому вряд ли они будут полезны командиру, который не хочет рисковать войсками. 
Наконец, Ваше Благородие, вопрос, который интригует меня по‑настоящему. Я имею в виду те странные слухи, распространяемые солдатами, которые, как ты пишешь, «обнаруживали странные говорящие рисунки на щитах убитых врагов и строили на их основании целые истории». Это очень важно. Возможно, ты слышал, что созидательная роль Шерни завершилась в момент сотворения мира, а также растений и животных. Разум, данный по очереди людям, котам и стервятникам, – творение не всех Полос, но лишь выделившейся из них живой части. Эта живая часть Шерни, символизирующая все ее сущности, является как живым существом, так и чистой созидательной силой. В старогромбелардском языке даже сохранилось имя этой части, и звучит оно «Ронголо Ронголоа Краф», или «Великий и Величайший Спящий». Ты должен знать, Ваше Благородие, до сих пор предполагалось, что, в отличие от Шерни, Алер дарил разум сам, то есть всей своей мощью. Таким образом, рассказы твоих солдат весьма занимательны, тем более что, как ты утверждаешь, среди воинов есть те, кто знает несколько слов из языка алерцев. 
Не могу сказать, могут ли алерские рисунки‑легенды о Боге, Дающем Мудрость, опираться на реальные события. Это вполне возможно, господин. Я не вижу никаких причин, по которым Алер не мог бы выделить из своей сущности созидательные силы, подобные Ронголоа Крафу, однако это крайне маловероятно. На протяжении веков ни о чем подобном ни разу не слышали. 
Будь здоров, Ваше Благородие. Верю, что, исписав эти страницы, я исправил хотя бы часть недосмотров, в коих повинны я сам и все те, кто, погрузившись в собственные размышления, едва не забыл о родном мире, который, будучи в постоянном развитии, не ждет, чтобы за ним поспевали. 

Из Громбеларда, Крееб‑лах'агар (Посланник Полос)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КРУГИ АРИЛОРЫ

1

– Я ходатайствовал о том, чтобы в этом селении постоянно квартировала десятка пехоты. Что ж, не вышло. Наверняка тебе встретятся патрули из Алькавы. Возможно, наткнешься на какой‑нибудь отряд покрупнее, они тоже не глухие и не слепые. Тогда действуй по обстановке… Но я бы не хотел, чтобы дело дошло до скандала, понял? Подсотники из Алькавы без единого слова перейдут под твое подчинение, сотники же будут возражать. Ты мой заместитель и находишься на своей территории, но они, со своей стороны, имеют прямое отношение к Алькаве, которой мы подчиняемся. Договориться вам все равно не удастся, так что лучше уступи. Я не намерен снова за тебя объясняться. Если дело дойдет до совместных действий с алькавцами амбиции попридержи. Ты что, Рават, спишь? Слышишь, что я говорю?
Сразу было видно, эта не слишком большая, даже чуть тесная комната принадлежит одинокому мужчине (или одиноким мужчинам) – в ней царил своеобразный порядок, которого не потерпит ни одна женщина. Каждая вещь находилась не там, где ей «полагалось», а так, чтобы быть всегда под рукой. Оловянная кружка стояла рядом с заваленной какими‑то шкурами скамьей. Военный плащ и короткая меховая куртка (последней не пользовались с зимы) висели на колышке, вбитом возле самого дверного косяка; естественно, он мешал, но вещи знали свое место, они висели на колышке всегда, и все тут. На сколоченном из простых досок столе, возле каких‑то исписанных чернилами страниц, лежали полбуханки черствого черного хлеба и головка сыра, чуть дальше валялся кожаный пояс, к которому был пристегнут кошель. Обнаженный меч явно служил для нарезки сыра, ибо к острию его прилипли крошки. Под столом стояли совершенно новые высокие кожаные сапоги для верховой езды. Свечи хранились в правом сапоге, кремень и трут – в левом. Сквозь приоткрытую дверь виднелась другая комната, которая, судя по всему, служила спальней для двух человек. Точнее говоря, для двух мужчин. Одеяла, которые, очевидно, служили покрывалами, теперь валялись на полу, заменяя коврики. И тем не менее, несмотря на кажущийся беспорядок, достаточно было посетить эти комнаты трижды, чтобы почувствовать себя как дома – все принадлежащие хозяевам предметы всегда ставились, вешались и клались в точности на свои места. Да, это можно было назвать порядком…
Комнаты принадлежали сотнику‑коменданту Эрвы, одной из армектанских застав на севере, и его заместителю.
– Эй, Рават, ты спишь? – повторил комендант, высокий и крепкий светловолосый мужчина лет сорока. – Порой я думаю, что тебе и в самом деле пора стать во главе собственного подразделения, вместо того чтобы впустую торчать на посту заместителя.
Хорошо сложенный офицер, лет тридцати с небольшим, среднего роста, оторвал взгляд от окна. На нем была простая кольчуга, на ногах – крепкие сапоги, такие же, как и под столом. Кольчугу покрывала голубая накидка со знаками различия сотника легиона; рукава с белыми, вырезанными треугольными зубцами манжетами, а также нижний край накидки были отделены от общего голубого фона темно‑серой полоской почетного гвардейца. И в самом деле, казалось несколько странным, что офицер такого ранга, вместо того чтобы добиваться самостоятельной командной должности, предпочитает торчать в Эрве и довольствоваться низким жалованьем.
– Да не сплю я, Амбеген. Все слышу, – сказал он, проводя рукой по коротким черным волосам. – Амбиции – попридержу. А лучшего заместителя тебе не найти, ибо, кроме этих самых амбиций, недостатков у меня не много…
– Все далеко не так просто, – прервал его комендант. – Знаю, Рават, чего ты боишься. Думаешь, получив командную должность, придется тебе сидеть за частоколом, вместо того чтобы резвиться в степи. Это я понимаю. Но с другой стороны, ты ведь постоянно мучишься, выслушивая мои распоряжения. Ты сам не знаешь, чего хочешь, и в этом все твои проблемы.
Рават прикусил черные усы:
– Сколько дашь людей?
Наступила короткая пауза.
– Тридцать, не больше, – наконец сказал Амбеген, прекрасно зная, что это в два раза меньше, чем нужно. – Выбери самых лучших. Восьми верховых хватит?
Рават потер подбородок:
– Неплохо бы побольше.
– Хорошо, возьми двенадцать. Четверо нужны мне здесь… это даже меньше, чем требуется для патрулей. Ну и кота, само собой, забирай. Мне он для обороны ни к чему, а у тебя будет великолепный разведчик.
Рават снова повернулся к окну. Натянутая на рамы пленка давно полопалась, и солдат во дворе было хорошо видно.
– Гостар и с ним еще четверо обучают новых топорников в Алькаве. Наверное, он останется там насовсем, поскольку у них на сотню тяжеловооруженных всего четверо десятников. Ты подписал ему перевод? Вот именно. Восемь отправились с обозом за одеждой и провизией… Сорок пять в походе… Когда я уйду, солдат у тебя останется двадцать с хвостиком. Если какая‑нибудь стая перейдет реку, тебе конец. Не отобьешься.
– Пожалуй.
Они снова замолчали.
Такое впечатление, алерские разведчики глаз с них не сводили. Почти всегда, стоило отряду побольше уйти в поле, ослабленным заставам приходилось отражать ночные атаки на оборонительные валы и частоколы. Недавно едва не пала Алькава, расположенная по соседству главная застава округа. А она ведь раза в три крупнее Эрвы. Лишь благодаря случаю всадники, посланные против большой стаи, вернулись раньше и, нанеся неожиданный удар по осаждавшим, разбили их в пух и прах. Однако из оборонявшей частокол пехоты мало кто остался в живых, помощь прибыла буквально в последний момент. Когда прислали пополнение, новых солдат даже некому было обучать… Именно поэтому Эрва направила туда своего десятника и несколько опытных легионеров. Рават только что вернулся из Алькавы и все еще находился под впечатлением потерь, которые понесло это действительно сильное подразделение.
– Ну так как? – спросил он. – Возьму тридцать человек, и куда мне с ними возвращаться? На пожарище, хоронить трупы? Если останется кого хоронить! Попадетесь Серебряному Племени – с кольев и крестов я, наверное, что‑нибудь сниму. Но если придут золотые…
– Золотых остановят частоколы, эти скорее тебя сожрут, подкараулив в поле… Да что ты болтаешь? В чем дело? Идти не хочешь? Деревню уже сожгли, завтра наверняка…
– Идти‑то хочу! Но еще я хочу, чтобы мне было куда вернуться. Дай мне всех верховых, шестнадцать человек. Плюс кот. А пехоту оставь, в степи она только мешает.
Амбеген чуть усмехнулся:
– Все сначала, да? Послушай, Рават, ты прекрасный командир, умеешь управлять конницей…
Его заместитель попытался было возмутиться.
– Не перебивай. Для этой войны ты даже чересчур хорош. Ты мечтаешь о мощных атаках, о занятии тылов вражеских войск, о захвате лагерей. И если бы речь шла именно об этом, лучше тебя не найти. Но речь идет об охране нескольких деревень. Мне не нужно, чтобы ты выиграл войну, это невозможно. Я всего‑навсего должен помешать пожарам. Перестань! Даже слушать эту чушь не хочу! – неожиданно рявкнул он. – Я не командую конницей, но не хуже тебя представляю, на что она способна, а на что нет! Что с того, что ты их быстро найдешь? Что с того, если быстро отступишь? По стае ты открыто не ударишь, потому что тебя втопчут в землю вместе с твоими шестнадцатью вояками! Нет, ты будешь ходить кругами, тут прикончишь парочку, там десяток и в конце концов вообще отобьешь у них охоту связываться. Но прежде чем это произойдет, еще две деревни превратятся в уголья. А может, и три или четыре, если особенно не повезет. Нет! Возьмешь тридцать человек, в том числе не менее десяти тяжеловооруженных солдат. Этого все равно мало, но у тебя хоть какие‑то шансы будут. Твоя задача в том, чтобы найти эту стаю и заставить их вступить в решающую схватку. В единственную схватку, после которой то, что от стаи останется, помчится сломя голову прочь – прочь от деревень, которые ты защищаешь. Если все вы при этом сложите головы – ничего не поделаешь, вам за это платят. Все! Я сказал.
– Топорники нужны для того, чтобы охранять заставы. А чтобы гоняться за алерцами, есть конница.
– Конница ушла в поле два дня назад, и о ней ни слуху ни духу. Так что возьмешь что есть.
– О коннице ни слуху ни духу, потому что ты дал ее…
– Сам знаю, кому я ее дал, Рават.
– Заставы…
– Заставы находятся здесь затем, чтобы защищать деревни, а не самих себя. Я сказал, закончен разговор!
Рават замолчал. Уже два года он поддерживал дружеские отношения со своим командиром и тем не менее знал, когда можно спорить, а когда необходимо послушаться приказа, нравится ему это или нет.
– Сделаю все как положено, – сказал он. – Пошли гонца в Алькаву, может, хотя бы лучников пришлют. Конницы‑то у них ровно столько же, что и у нас.
– Ладно.
Рават покачал головой и вышел.
Остановившись посреди двора, он кивнул проходившему неподалеку солдату:
– Подсотника ко мне.
Солдат побежал исполнять приказ.
Рават ждал, размышляя над составом отряда. В Эрве дела обстояли так же, как и в большинстве приграничных укреплений: деление на полусотни или клинья из трех десяток, а в случае более крупных гарнизонов – на состоящие из клиньев или полусотен колонны, было в высшей степени формальным. Пополнение из центральных районов прибывало довольно регулярно, но оно состояло из солдат разных родов войск, не вписывавшихся в жесткие организационные рамки. Устав предусматривал, чтобы половину солдат гарнизона составляли конники, остальную же часть – пешие лучники и тяжеловооруженные щитоносцы‑топорники, хотя, конечно, имели место и отступления от этих норм. Пополнение присылалось на основании рапортов, составлявшихся комендантами частей (именно такой рапорт Рават только что отвез в Алькаву, чтобы после утверждения его отправили дальше). Но когда новые солдаты достигали места назначения, данные о потерях, содержавшиеся в рапортах, обычно успевали основательно устареть. Партизанская война, сводившаяся к погоням по степям и лесам, подчинялась иным законам, нежели обычные сражения в поле, где тысячи людей нужно собрать в одинаковые по численности и вооружению отряды. Здесь, у Северной Границы, лучше справлялись сколоченные на скорую руку отряды, и солдаты туда набирались исходя из насущных потребностей. В отношении подбора людей уходящим в поле офицерам предоставлялась полная свобода. Обычная здесь практика. Но иногда и это было невозможно. Рават мог лишь жаловаться на судьбу, по воле которой командование над выходящей в поле конницей получил некто другой (и кто!). Сам Рават в это время отсутствовал в гарнизоне, поэтому сейчас ему выпало командовать отрядом, состоящим в большинстве своем из пехоты. И притом пехоты тяжелой, предназначенной, чтобы наносить сокрушительные удары и оборонять заставы, но совершенно неспособной к долгой гонке по ухабам. Для легкой конницы, даже для пеших лучников, здоровые парни в кирасах, в набедренниках, в полузакрытых шлемах, в кольчужных штанах, усиленных наколенниками, с могучими щитами и тяжелыми топорами… словом, вся эта ходячая груда железа была лишь обузой.
Но что с того? Прав Амбеген: во главе шестнадцати конников можно вести небольшую войну, рассчитанную скорее на изматывание, чем на уничтожение противника. А это означает гибель жителей еще нескольких деревень…
Задумавшись, Рават не сразу заметил приближающегося к нему подсотника. Он поднял голову, когда тот был совсем рядом.
– Собери людей. Всех собери, – сказал Рават, прежде чем офицер успел открыть рот. – Выходим.
Вскоре он уже стоял перед ровным, сомкнутым строем. Сначала конница, потом промежуток в несколько шагов – и пехота.
– Выходим, – коротко сказал он. Все знали, что это означает. Требуется тридцать человек. Сначала – добровольцы.
Конники, для которых однообразные патрули вокруг заставы были утомительными не только физически, но и духовно, все без исключения шагнули вперед. Из пехоты вызвались четверо. Так всегда. Пехотинцам не хочется натирать ноги в форсированных маршах, они предпочитают сидеть за частоколом, играть в кости, изредка возиться с ремонтом укреплений… Рават тщательно отобрал двенадцать конников и, к четырем добровольцам, еще четырнадцать пехотинцев. Поскольку маневренный отряд все равно не получался, он сделал ставку на силу – среди отобранных было аж двенадцать топорников.
– От восьмидесяти до ста голов. Может, больше, – коротко бросил он. Сведения, как обычно, преувеличены, трудно на них полагаться. Сожжено укрепленное селение, мужчин перебили, женщин покалечили, но погибли лишь немногие. Детей пощадили. Я рассказываю об этом, потому что хочу, чтобы вы знали: на этот раз мы выходим на битву, а не на охоту.
Солдаты переглянулись. Из слов сотника следовало, что схватка будет с Серебряным Племенем, а не с Золотым. Серебряные воины обладали некими зачатками совести: грабили и жгли, но убивали без надобности очень редко. Однако они были именно воинами, в то время как Золотые Племена состояли из диких тварей, о которых даже не сказать, что они разумны. Борьба с золотыми была намного проще, поскольку речь шла не более чем об уничтожении стаи кровожадных, но глупых полузверей, не знающих, что такое тактика, план или взаимодействие.
– Если есть вопросы, – сказал Рават, – задавайте сейчас.
Послышался голос Биренеты, высокой, крепкой девушки, обладающей недюжинной силой:
– А яйца им и теперь нельзя резать, господин?
Раздался взрыв смеха. Серебряные алерцы‑мужчины обладали чрезвычайно развитыми половыми органами; в свое время Биренета поотрезала у убитых «трофеи» и подвесила целую их связку на частоколе. Сгнив, мясо начало вонять, и тогда Рават запретил подобные развлечения.
– И теперь, – ответил он, стараясь сохранить серьезный вид. Он утихомирил солдат. – Еще вопросы есть?
Еще вопросов не было.
– Хорошо. Мы берем восемь вьючных лошадей. Кроме того, каждый должен иметь при себе запас еды на три дня. Подготовьтесь. Выходим сразу после обеда. Все.
Солдаты начали расходиться. Рават остановил двоих и кивнул в сторону кота, который с обычным презрительным видом разлегся у частокола, вместо того чтобы стоять в строю вместе со всеми, – кот есть кот, ничего не поделаешь. Кот лениво поднялся, подошел. Естественно, несмотря на расстояние, он прекрасно слышал, о чем шла речь.
– Дорлот, твоя задача обычная, – сказал сотник. – Отправляйся пораньше, может даже, прямо сейчас, если не голоден. Иди на юго‑восток, к тому сожженному селению, ну, знаешь, громбелардскому, название никак не выговорить. – Он имел в виду деревню, основанную поселенцами из Второй Провинции; редко, но бывало и такое. – Я последую в том же направлении. Возвращайся по собственным следам, и мы найдем друг друга.
Кот стоял неподвижно, глядя на командира желтыми глазами. Потом двинулся прочь, так же как и пришел, лениво. Ни единым словом не подтвердив, что приказ понят. Плавной кошачьей трусцой пересек двор, без каких‑либо усилий вскочил на ограду и исчез. Рават слишком давно знал котов, чтобы понимать: весь этот пренебрежительный вид вовсе не означает соответствующего отношения к командиру… Четвероногие мохнатые разведчики были отличными солдатами и прекрасными товарищами по оружию. При необходимости они могли действовать сообща, но лучше всего справлялись с самостоятельными заданиями. Бессмысленно, да и безнадежно пытаться подчинить их обычной военной дисциплине… Еще до того как Дорлот оказался на вершине ограды, Рават перевел взгляд на невысокого худого человека с кривыми ногами всадника. Солдат то вертел в руках, то снова совал в зубы короткую неуклюжую трубку. Несмотря на то что она погасла, вокруг продолжал распространяться отвратительный запах.
– Рест, у тебя на двоих больше, чем положено по уставу, – сказал сотник. – Справишься?
Десятник заморгал и снова вынул изо рта трубку, вытянув руку так, словно хотел подать ее командиру. Рават инстинктивно отшатнулся, но солдат улыбнулся, поняв, что вопрос был шуткой. Сотник шутил редко.
– Раздели людей на тройки, назначь тройников. Ты, Дорваль, займись пехотой. Все то же самое.
Названный Дорвалем детина с медвежьими плечами и широким поясом топорника вытянулся перед ним по стойке «смирно», из‑за чего Равату пришлось еще выше задрать голову.
– У тебя люди из двух разных родов войск, но лучше их не смешивай. Пусть тройки будут легкие и тяжелые, так лучше. И тоже назначь главных… Да, и на этот раз никаких женщин. Глупая была затея, больше ее не повторяй. Лучше поставь обеих лучниц в одну тройку, под начало Астата. Легче будет иметь их на виду… Все.
– Слушаемся, господин.
Солдаты не спеша ушли. Рават долго смотрел, как они неторопливо направляются в сторону жилых помещений. Маленький командир конницы выглядел рядом с топорником словно мышь рядом с барсуком. Интересно, откуда берется подобная медлительность, подумал сотник. Новым солдатам она была несвойственна, но постепенно «остывали» все. Ходили не торопясь, говорили медленно, жевали так, словно еда склеивает челюсти, делали все размеренно, без спешки. Но только внутри ограды, за нею от медлительности не оставалось и следа. Словно, пребывая на территории заставы, они берегут силы на потом. До того момента, когда потребуется действовать…
Впрочем, он и сам не исключение.
Стоя посреди двора, он увидел несущую вьюки Биренету. Походка была несколько неуклюжей, ноги лучница ставила пальцами внутрь. Если бы не рост и полнота, она могла бы показаться вполне симпатичной. Правильные черты лица, кудрявые длинные волосы, небрежно связанные в узлы, широкой волной опускаются аж до половины спины.
Легионеров женского пола он недолюбливал, хотя они, как правило, были великолепными лучницами – ибо в войско брали только таких. Иначе кто бы взял настолько неловких и медлительных солдат? На недостаток сил и выносливости обычно закрывали глаза, но взамен требовалось умение всегда попадать «в яблочко». Такое умение Рават не мог не ценить… но все же он отрицательно относился к участию женщин в сражениях. Другое дело – на заставе. Девушки‑солдаты, не слишком усердно защищающие собственную невинность, никогда не помешают. Хотя Биренета была хорошим солдатом не только, гм, на заставе… Он вынужден был это признать. Странная женщина, не боящаяся никого и ничего. Ее лишили звания десятника и перевели в Эрву из Алькавы после того, как она врезала собственному командиру щитом по голове, перед этим назвав его трусом. Впрочем, без каких‑либо на то оснований. Видимо, у нее был «критический день». Болезненное кровотечение. Солдат…
Однако с присутствием женщин в легких пехотных подразделениях он мирился. Такие, как Биренета, могут быть и топорниками. Но женщина в коннице – нет, этого он не понимал. И в еще больший гнев приводил его тот факт, что, пока он торчал в Алькаве, его конные лучники оказались под началом… именно женщины! Полный наихудших предчувствий, он откровенно опасался за своих людей.
Впрочем, по правде говоря, это были скорее ее люди.
Какие мерзкие мысли. Рават раздраженно зашагал к себе. Достал из сундука пояс с мечом, забрал лук и стрелы, после короткого раздумья прихватил легкое копье. Будучи офицером, он пользовался этим оружием крайне редко. Однако теперь у него так мало конников, что во время атаки еще одна пика лишней не будет. Взял рукавицы и мешок с несколькими мелочами. Второй мешок, пустой, предназначил для провизии. Сверху положил легкий шлем и, бросив туда же плащ, пошел на конюшню выбрать лошадей.
Прежде чем отправиться в путь, они, как велела традиция, поделились друг с другом своими проблемами, каждый изложил свои соображения и претензии, если таковые у него имелись. В походе нет места взаимной неприязни; нельзя брать с собой в Опасное путешествие затаенную злобу или обиду. Армектанцы искренне верили, что Непостижимая Арилора – Военная Судьба – отворачивается от тех, кто, стоя в вооруженном строю, питает к товарищам по оружию скрытую обиду. Времени было мало, но солдаты выкроили несколько минут, чтобы посидеть полуобнаженными в большом обеденном зале, выпить вина, пошутить. Заглянул туда и Рават, словно забыв о своем звании; он стал командиром этих людей, и вскоре ему предстоит распоряжаться их жизнью, однако сейчас старый обычай требовал поравняться с ними и показать, что, несмотря на войну и волю Непостижимой Арилоры, все солдаты равны независимо от степеней и званий. Снимать доспехи он не стал, но с легионерами выпил и даже, решившись на откровенность, пробормотал что‑то вполголоса о жгучей тоске по жене, которую не видел уже год. Солдаты оценили этот поступок, поскольку сами, замкнувшись в себе, редко когда демонстрировали какие‑либо чувства.
Среди щитоносцев был один громбелардец, крепкий, светловолосый, могучий, как и его топор. Сначала, крайне плохо владея армектанским языком, он не мог понять странных традиций и обычаев. Да и позднее, уже усвоив значительный словарный запас, он не вполне понимал, что ему пытаются объяснить. С точки зрения громбелардца, все обстояло куда проще, чем считали его новые товарищи по оружию. Есть война, и есть смерть собственная или врага. Теперь же ему предлагалось поверить, что военную судьбу и везение можно обернуть против самого себя или же, наоборот, приобрести. Говорили, будто война – это еще одна странная сущность, висящая между миром и Шернью, самая могущественная из всех, ибо даже Шернь ей подчиняется. Мол, война – это нечто живое, бывает злобной, бывает милосердной… Этого громбелардец не в силах был понять. Его смущала и несколько беспокоила символическая нагота солдат перед походом, свидетельствовавшая о чистоте совести и помыслов. Но теперь он сидел вместе с остальными, почесывая широкую волосатую грудь и потягивая вино из кружки. Однажды, пересилив собственные предубеждения, он вдруг заметил, что одновременное обнажение тела и души делает человека странно беззащитным перед товарищами – и тем самым усиливает доверие к ним… У всех собравшихся в зале были какие‑то свои проблемы и обиды, которые обычно скрывались, так же как и нагота. Иногда нужно раскрыться. Даже если не веришь в могущество Арилоры…
Перед тем как выехать с заставы, все конники сели посреди двора, касаясь земли руками, чтобы, согласно торжественному обычаю конницы, немного помолчать и мысленно попросить Непостижимую Госпожу – свою Военную Судьбу – о том, чтобы она позволила всегда касаться земли именно так, ладонями, мягко и охотно, но никогда – окровавленным лбом после падения с коня.
За ворота первым выехал Рават. Солдаты двинулись следом. Сначала шла пехота, тяжелая и легкая, потом следовала конница, приноравливаясь к размеренному шагу идущих впереди. Они вышли как на параде, ровными тройками. Лишь когда ворота закрылись, движение стало более непринужденным.
Рават остановил коня, отряд прошел мимо. Зная, что его никто не видит, он позволил себе слегка улыбнуться. Его беспокоил смешанный состав отряда, но это укрепляло дух, боеспособность и выправку солдат. Тяжеловооруженная пехота – в открытых кирасах, с короткими мечами в окованных железом ножнах – несла только свои топоры и небольшие сумки с провиантом. Лучники в наброшенных на кольчуги мундирах выглядели не столь грозно, зато куда более задиристо: ярко серебрятся шлемы, у плеча угрожающе торчат белые оперения стрел. И наконец, конница на горячих гнедых лошадях, в легких чешуйчатых доспехах, покрытых накидками, такими же, как у лучников, с притороченными к седлу копьями, с луками и стрелами в колчанах. Последняя тройка вела вьючных лошадей, груженных неудобными и ненужными в походе щитами тяжелой пехоты. Мелькнули утопающие в голубых прямоугольных полях серебряные звезды Вечной Империи.
Они шли вдоль леса, дальше простиралась степь, но на горизонте маячила все та же темная линия деревьев. Территория северного Армекта напоминала гигантскую шахматную доску: поле, лес, поле, лес, кое‑где одинокой шахматной фигуркой – селение или застава, никаких дорог, восток, запад, север, юг, катящийся по небу желтый шар солнца… Лишь в центральном Армекте, на Великих Равнинах, лесов было меньше, зато на юго‑востоке, у дартанской границы, простирались безбрежные степи. Однако самые плодородные земли Армекта лежали именно здесь, у границы с Алером. Сначала их некому было защищать… Враждующие армектанские королевства и княжества, даже столь могущественные, как Великое Княжество Рины и Рапы или Королевство Трех Портов, из‑за беспрестанных войн с соседями были не в состоянии обеспечить безопасность и покой на своих северных границах. Чтобы заселить пограничье, надо было сначала взять его под полный контроль; без постоянных гарнизонов, которые могли бы защищать деревни, о каких‑либо поселениях и думать было нечего. А такую возможность дало только объединение Армекта. Еще до возникновения империи, согласно королевскому указу, поселения в северных землях освобождались от податей на восемь, десять и даже пятнадцать лет в зависимости от близости к границе. Однако защита со стороны армии оставалась слабой и ненадежной, из‑за чего на север тек лишь слабый ручеек поселенцев. Впрочем, после возникновения Империи Армект получил соответствующие возможности и нашел средства. Были восстановлены две могучие цитадели, Тор и Ревин, оставшиеся после внутренних армектанских распрей, увеличилось количество застав. Исправленный и дополненный закон гарантировал по истечении срока освобождения от податей невысокие налоги в имперскую казну – урожай с пятой части пахотных земель. Кое‑какая имперская собственность была распродана, и на новых владельцев возложили обязанность защищать приобретенные земли – что, впрочем, следует из логики фактов: желающий получать доход из новых источников должен защищать их от алерцев, поскольку пожарища золота не добавляют. Риск, связанный с поселением здесь, уменьшился, условия же были достаточно выгодными для того, чтобы нашлось достаточное количество желающих принять предложение. Земли хватало на всех, каждый обрабатывал ее столько, сколько хотел. Выдавались разрешения на вырубку лесов и вывоз древесины, которой очень не хватало в южном и центральном Армекте, тем более в Громбеларде; причем, будучи более дешевой, древесина эта даже конкурировала с дартанской. Каждый, кто хочет, мог получить охотничью лицензию. Доход от освоения новых земель постепенно начал превосходить потери, которые несла Империя на содержание приграничных гарнизонов.
Однако солдатская служба на севере была очень тяжела, а жизнь в деревнях все еще небезопасна…
Погруженный в размышления, Рават ехал в самом конце отряда. Солдаты шутили, среди тяжеловооруженных пехотинцев то и дело слышался смех. Сотник чуть поторопил коня. Опередив конницу и лучников, вскоре он оказался рядом с Биренетой, которая шла во второй тройке, рядом с громбелардцем. Именно она являлась средоточием смеха. На голове у нее был шлем, и Рават не узнал бы девушку, если бы не услышал голос:
– …Поэтому я и люблю сражаться. Да, по‑настоящему люблю. Но бегать по этим степям? Скучно. Вот этой чертовой беготни я не люблю.
– Болтаешь все. За тобой не угнаться.
Шедший сзади Дольтар, самый старый солдат на заставе, плашмя стукнул топором по прикрытому кольчугой мощному заду девушки. Шутка, хотя и не слишком изысканная, чрезвычайно всем понравилась. Солдаты принялись весело колотить друг друга обухами. Строй распался, но Рават не стал прерывать забаву; он и сам был рад, что у легионеров хорошее настроение. Он выдвинулся вперед, не желая своим назойливым присутствием нарушать то, в чем не хотел, да и не мог участвовать. Он услышал, как за его спиной развеселившиеся тяжеловооруженные пехотинцы начали подтрунивать над пешими и конными лучниками:
– Сколько у них этих палок с перьями, ты погляди‑ка… Знаешь, я сам видел, они как начнут эти палки швырять, швырять, швырять… А потом раз, попал и убил.
Снова раздался хохот. Смеялись не только те, кто издевался, но и те, над кем насмехались. Как это обычно бывает, солдаты разных родов войск традиционно соперничали между собой: легковооруженные пехотинцы, более ценившиеся в Армекте, склонны были несколько свысока смотреть на «рубак». В гарнизонах дело доходило даже до драк – но лишь иногда… поскольку великаны‑топорники с помощью табуретов и лавок быстренько выбивали у лучников дурь из головы. Подобные драки не приветствовались, но за беззлобные колкости никто наказывать не собирался.
– Топорник словно дуб, – тотчас же начал Дольтар, едва утих смех. Топор, щит… Самое то… Идешь, замахнулся – труп, щитом отпихнул, замахнулся – труп! А они от тебя лишь отскакивают, будто от дуба…
– С одной стороны, с другой стороны, – подхватил кто‑то из лучников, а ты и в самом деле как дуб: на тебя поссут, а ты пока из своей скорлупы выберешься…
– Я одного такого силача как‑то подстрелила себе, – заявила Агатра, не знавшая промаха лучница. – Дуб, топор – это здорово, только вот копье у него коротковато… И мягкое к тому же.
Взрыв хохота заглушил ругательство топорника.
– Ну‑ка расскажи? А, Дольтар? – безжалостно приставала Агатра.
Даже Рават улыбнулся.
На ночь они разбили лагерь в маленькой рощице. Быстренько приготовили суп из мяса и фасоли, после чего небольшой костер тут же загасили. Рават назначил часовых и велел всем отдыхать. Он обошел посты, потом присел под деревом.
Блуждать по лесам и степям – только время зря терять. Он знал, что таким образом стаю вряд ли найдешь. Золотые Племена действуют бессмысленно, словно огонь, который, уничтожая все вокруг, бесчинствует до тех пор, пока не будет погашен или не останется без добычи. И точно так же, как находят огонь, можно найти золотую свору – иди себе на дым и отблески пожара… Но Серебряное Племя ведет себя иначе: оно совершает набег на деревню или две, после чего скрывается среди лесов и степей. Ищи ветра в поле. Алерские воины могли таиться в любой роще, ожидая, пока прекратится муравьиная беготня войска. Они могли неожиданно возникнуть в двадцати или тридцати милях дальше. Могли вернуться к оставшимся без защиты заставам. Могли сделать еще что‑нибудь. Например, внезапно объявиться в самом центре Армекта. Подобное казалось чудом… и тем не менее когда‑то на самом деле случилось. Маленькая серебряная стая пробралась сквозь густую сеть, состоявшую из приграничных сторожевых постов. На ее след не напал ни один из многочисленных конных патрулей. Их не заметили ни жители деревень, ни охотники, ни случайные путешественники… Стая объявилась лишь в окрестностях Рины, в самом центре одного из самых густонаселенных округов Армекта. Никто не знал, что искали там алерцы. Добычи? Крови? И того и другого им в изобилии встречалось по дороге…
И теперь все начиналось точно так же: стая преодолела широкую, но глубокую, с довольно быстрым течением Лезену и незаметно проскользнула между частыми сторожевыми постами. Однако эта стая дала о себе знать почти сразу…
На рассвете, самое позднее перед полуднем, должен появиться Дорлот. Сотник был уверен, что кот успел обежать немалую территорию. Дарлоту вовсе не обязательно было искать стаю, достаточно было напасть на ее след.
Но он мог прибежать ни с чем.
Рават подумал о том, что делать в случае такой неудачи. Идти в Три Селения, как он первоначально и намеревался? Название вводило в заблуждение: там действительно должны были возникнуть когда‑то три большие деревни, сгруппированные вокруг маленькой заставы. Однако по ряду причин этого не произошло, и в итоге было возведено лишь одно большое поселение у подножия холма. Оно располагалось к югу от «громбелардской» деревни, которую успела сжечь стая. Если бы алерцы двинулись в глубь Армекта, то вышли бы прямо на Три Селения. Вот только незачем им было двигаться в глубь Армекта…
Рават не знал, что предпринять. В конце концов он решил ждать Дорлота, а если тот вернется ни с чем – отойти дальше к югу, засылая в разные стороны конные патрули. Таким образом он прочешет значительную часть территории. Остальное зависит от военного везения.
Они свернули лагерь еще до рассвета и выехали в том же порядке, что и накануне. Не спеша… Равата начало злить бессмысленное, бесцельное движение в никуда. Не дожидаясь больше Дорлота, он послал в разведку три конных патруля, по два человека в каждом. Поскольку на открытой местности нападения из засады можно было не опасаться, он приказал пехоте сложить багаж и часть оружия на спины вьючных лошадей, у которых несколько поубавилось груза, после того как была съедена часть провизии. Мешки с провиантом и топоры с колчанами весили не слишком много, но сотник прекрасно знал, что после десяти миль ходьбы в доспехах, под палящим солнцем, подобное мнение в корне меняется. Если можно было хоть как‑то облегчить участь солдат, Рават это делал. Лошади, шедшие мерным шагом, могли нести несколько больший, чем обычно, груз.
Около полудня они сделали короткий привал и двинулись дальше, но прошли не больше мили, как вдруг…
– Дорлот возвращается, господин! – крикнула зоркая Агатра, показывая куда‑то вперед.
Рават прикрыл глаза ладонью, но минуло несколько долгих мгновений, прежде чем он заметил маленькую точку.
– Точно?
– Это он, господин, никто иной. Точно.
Отряд сам собой остановился. Теперь уже все солдаты увидели темную точку.
– Но… – напряженно проговорила Агатра, всматриваясь вдаль. – Он, кажется, ранен… Бежит на трех лапах.
Рават забеспокоился. Лучнице можно было верить, она не раз доказывала свое острое зрение.
– А дальше, за ним? – спросил он. – Никто за ним не гонится?
Девушка молча покачала головой, окидывая взглядом открытую, чуть складчатую поверхность степи. На юге маячила полоска леса.
– Он один, – наконец ответила она.
Отряд следил за медленно двигающейся точкой. Слишком медленно для кота.
– Тяжело ему, – негромко сказал кто‑то.
– Рест, давай вперед, – приказал сотник.
Командир конницы сжал коленями бока коня. Мгновение спустя он уже мчался галопом по ровному, поросшему травой полю. Вскоре конь и всадник уменьшились, превратившись в небольшое пятно. Прищурившись, наблюдатели увидели, как пятно и точка встретились, затем слились в единое целое. Потом пятно начало быстро расти, снова превращаясь в коня и всадника. Кот лежал на шее лошади, вцепившись когтями в дугу седла. На нем не было ни кольчуги, ни мундира – коты‑разведчики пользовались ими крайне неохотно. Могучие громбелардские гадбы когда‑то носили кошачьи кольчужные панцири, но гадбы были воинами, против которых у человека не было шансов, особенно ночью… Дорлот же был тирсом, котом существенно меньших размеров, зато намного более легким и проворным, чем гадбы.
– Что случилось, Дорлот? – спросил сотник, когда кот спрыгнул на землю. – Ты ранен?
– Я был в сожженной деревне, – коротко ответил тот; кошачий голос звучал несколько глуховато и не слишком приятно для уха, напоминая низкое, хрипловатое мурлыканье. – Стая сидит в лесу. – Дорлот объяснил, где именно. – Они послали несколько своих на разведку. – Он коротко описал путь, по которому шли разведчики. – Вдоль Сухого Бора.
Агатра присела и осмотрела раненую лапу.
– Случайность, Агатра, ерунда, – сказал кот. – Обычный шип. Дикие псы загнали меня в кусты.
Бездомные животные были сущим бедствием этих мест. В этом году они реже давали о себе знать, но если алерцы сожгут еще несколько деревень… Голодные дворняги из ниоткуда не появляются.
Рават приказал идти дальше.
– Отдыхай, Дорлот. Сядь на вьючную лошадь.
Агатра взяла кота под лапы и посадила на спину коня. Разведчик тщательно выбрал себе место среди мешков, повернулся в одну, потом в другую сторону. Он любил лежать удобно, даже во время путешествия. Рават, ехавший рядом, молча наблюдал за тем, как устраивается кот.
– Я все сказал, сотник, – промолвил разведчик. – Стая большая, но, чтобы подобраться поближе и пересчитать их, пришлось ждать до ночи. Алерцы не люди, у них есть глаза и уши, которыми они смотрят и слушают. Жаль потраченного времени, лучше было идти следом за их разведчиками. Я поранился о шипы и сидел какое‑то время на дереве, псы были крупные, так что я забрался очень высоко. Потом не мог спуститься, хотя они ушли. Когда слез, двинулся обратно – боялся, что вы выйдете прямо на стаю. Но алерские разведчики пошли именно так, как я сказал, – на юг, вдоль края Бора. Не утомляй меня, господин. Отдохнувший разведчик еще пригодится тебе, а вымотавшийся кот ни на что не годен.
Рават кивнул, не обращая внимания на Агатру, которая, нарушив строй, шла рядом с конем Дорлота. Не останавливаясь, то и дело беспокойно поглядывая на командира, не прикажет ли вернуться в строй, она пыталась перевязать пораненную шипом кошачью лапу. Сотник сжал коленями бока коня и выдвинулся вперед, задавая темп. Отряд ускорил ход.
Быстрым маршем они двигались прямо на юг. Рават хорошо знал окрестности и не нуждался ни в каких иных указаниях, кроме тех, которые дал ему Дорлот. Стая намеревалась войти в узкую щель между двумя лесами. Он решил, что проще всего будет преградить ей путь. Однако пришлось сделать крюк, чтобы не наткнуться на возвращающихся алерских разведчиков или на саму стаю. Племя наверняка тронется с места сразу после возвращения патруля; шпионов не посылают затем, чтобы потом ждать, пока принесенные ими сведения утратят свою ценность…
Лес, на краю которого укрылись алерцы, назывался Сухим Бором; стая намеревалась обойти его с запада, видимо опасаясь дозорных из близлежащей Алькавы. Лес простирался на значительное расстояние, выпуская в степь многочисленные «языки». Рават сомневался, что алерские всадники станут продираться через густой и частый Сухой Бор. Скорее он предполагал, что, как и разведчики, они двинутся вдоль его края. Невидимые на фоне леса, сами они прекрасно видели всю равнину, не говоря уже о том, что стая таким образом получала свободу маневра. Рават хотел добраться до Сухого Бора в том месте, которое стая должна будет миновать лишь на следующий день. Ночное сражение ему вовсе ни к чему. Проблема заключалась в том, что он должен прибыть на место еще до наступления ночи. Степь не везде одинакова, а на краю леса могут возникнуть всякие препятствия: овраги, буреломы… Сотник не собирался ввязываться в бой на местности, которой никогда прежде не видел. Ведь если его расчеты не оправдаются, дело может дойти до ночной битвы. Тогда любая яма, любой овражек способны изменить исход боя учитывая значительное численное превосходство и подвижность противника.
Командир легионеров был глубоко убежден, что Серебряное Племя, один раз отправившись в путь, не остановится, пока не дойдет до цели. Алерцы не нуждались во сне, вернее, они спали не так, как существа Шерера. Все, что обитало по ту сторону границы, отдыхало иначе, пребывая в частично бодрствующем состоянии. Заснув, алерский воин мог продолжать выполнять простые действия, например идти или ехать верхом. Также он был способен отчасти контролировать свои поступки, хотя реакция его становилась медленнее и действия были не столь точны, как наяву.
Они миновали небольшое селение. К конным патрулям крестьяне привыкли, но более крупный отряд почти всегда предвещал неприятности. Рават послал в деревню солдата с предупреждением. Обычно после обнаружения стаи в расположенные рядом селения направлялись отряды пехоты, местность же прочесывала только конница. На сей раз крестьянам приходилось рассчитывать только на себя.
Сотник сомневался, что время марша рассчитано им правильно, но быстрее двигаться не мог. Уже сейчас выбранный темп был почти убийственным для пехоты. Рават обеспокоенно поглядывал на тяжеловооруженных солдат. Стояло позднее лето, но солнце, которое здесь, на севере, обычно не слишком докучало, вот уже несколько дней заливало степь своими безжалостными лучами, нагревавшими металл до такой степени, что топорники в своих доспехах чуть ли не поджаривались. Из‑под больших шлемов струился пот. Шутки разом прекратились. Сотник видел, что, продолжая двигаться в таком же темпе, он попросту прикончит людей. Если он намеревается получить от тяжеловооруженных пехотинцев хоть какую‑то пользу в бою, – а ведь они и есть главная его сила! – нужно срочно что‑то придумать.
Рават выбрал лучшего всадника и коротко переговорил с ним. Он хотел выяснить, вернулись ли в стаю алерские разведчики. Вскоре солдат во весь опор мчался к указанному месту.
Чуть позже вернулись (впрочем, с пустыми руками) конные разведчики, которые были посланы еще до полудня, и Рават остановил отряд. Лошади, шедшие шагом рядом с пехотой, почти не устали; куда хуже обстояло дело с конями разведчиков. Не обращая на это внимания, сотник рассадил топорников за спинами всадников, себе же за спину – тут не до церемоний – посадил могучего Дорваля. Приказав сбросить мешки с двух вьючных лошадей, стараясь не показывать своего недовольства, велел садиться верхом полуживым от усталости лучницам. Даже дерзкая Агатра держала язык за зубами, не пытаясь оспорить решение командира, – достаточно было одного взгляда на ее подругу, молоденькую Эльвину. Девушка в любой момент могла упасть в обморок. Она полдня шла наравне с рослыми мужчинами; зачастую, чтобы угнаться за отрядом, Эльвина вынуждена была переходить на бег. Всадники взяли вьючных лошадей под уздцы. Рават, всегда заботившийся о том, чтобы солдаты легкой пехоты, нередко сопровождавшие конницу, умели хоть как‑то держаться в седле, мог быть вполне доволен. По крайней мере, лучницы с коней не свалятся.
Лошади тяжелой рысью двинулись вперед. Четверо лучников, схватившись за стремена, бежали рядом. Всадники взяли у них даже мечи и шлемы.
Края леса они достигли перед самым заходом солнца. Солдаты разгрузили и расседлали коней, разобрали свое оружие и улеглись на земле, недалеко от ближайших деревьев. Лишь некоторые успели перекусить, да и то всухомятку. Тем временем Рават послал Дорлота в ту сторону, откуда могла появиться стая, а сам вместе с командирами конницы и пехоты отправился обследовать окрестности. Почти стемнело, когда он вызвал к себе Астата, тройника лучников. Солдат был бледен от смертельной усталости.
– Сейчас пойдешь спать, Астат, – пообещал сотник. – Сегодня на часах будет конница. Но пока слушай, что я тебе скажу. Потом объяснять будет бесполезно, станет совсем темно.
– Слушаю, господин.
– Там, у края леса, есть ров. Впрочем, что это за ров… Всего лишь неглубокая канава, образовавшаяся от дождевой воды, ничего больше. Но для тебя пусть это будет ров. Сейчас возьмешь лучниц и отведешь к краю леса, заляжете прямо напротив. Видишь где? Хорошо. Сражаться будем днем… так я, по крайней мере, думаю. Но если стая доберется сюда быстрее, то бой может случиться ночью. Дорлот нас предупредит. Если все‑таки это будет ночь, то твоя задача и задача твоих людей заключается в том, чтобы вы пропустили передовую стражу, а потом послали в стаю столько стрел, сколько удастся. Вскоре взойдет луна, впрочем, ты и сам наблюдал закат. Когда увидишь напротив себя алерцев – стреляй. Больше ни о чем не беспокойся. Понял?
– Так точно, господин.
– Но скорее всего сражаться мы будем днем. Тогда действуй иначе. Отсиживайтесь в кустах до последнего, появитесь лишь тогда, когда племя побежит в твою сторону. Я приказал тебе запомнить то углубление. Оно стаю не остановит, но собьет шаг их животных – воспользуйся этим. Если устроишь суматоху в этой канаве, то, быть может, с помощью своих шести луков сумеешь их каким‑то образом задержать. Видишь ли, они могут удрать в лес, а потом устроить нам какой‑нибудь сюрприз… Подожди, это еще не все. Я сказал тебе, как я вижу будущий бой, но знай, Астат, я рассчитываю на тебя. Возможно, я буду не в состоянии отдать соответствующие приказы. Однако ты уже не первый раз сражаешься под моим началом, знаешь меня и поймешь, что и как делать, чтобы это совпало с моими намерениями. Начало сражения я представляю себе примерно так… – Он кратко изложил план засады, после чего добавил: – Повторяю, я рассчитываю на тебя. Вопросы есть?
– Нет, господин. Я все понял.
– Собери людей, подготовь оружие – и спать.
– Есть, господин.
Лучник ушел.
Было уже совсем темно. Рават положил руки на плечи своих десятников:
– А вы поняли?
– Так точно, господин. Хороший план.
– Если я погибну, командование принимает Рест. Но только до конца боя, потом всеми командуешь ты, Дорваль. В отряде больше пехоты, чем конницы, и лучше, если командовать будет пехотинец. Все.
Вскоре появился всадник на смертельно уставшем коне. Его остановили часовые, иначе он непременно проехал бы мимо спрятавшегося рядом с лесом отряда. Рават принял рапорт. Разведчик видел возвращавшихся в стаю алерцев‑разведчиков. Сам остался незамеченным. Похоже было, что племя доберется до засады не раньше рассвета, хотя оставалась возможность, что стая двинулась в путь еще до возвращения разведчиков. Однако сотник не боялся, что его застигнут врасплох. Милях в полутора от солдат дремал на краю леса мохнатый страж, уши которого, несмотря на неглубокий сон, чутко ловят любой посторонний звук, а желтые глаза готовы вспыхнуть в любой момент. И темнота для них не препятствие.

2

Возвращавшихся на заставу приветствовали с нескрываемым облегчением и радостью. Уже издалека можно было заметить, что отряд не слишком пострадал. Когда тройки одна за другой въехали через ворота на плац, оказалось, что не погиб никто. Кони были страшно измучены, несколько солдат были ранены, но легко. Так или иначе, их раны свидетельствовали о состоявшемся сражении…
Комендант Эрвы появился на плацу, когда отряд, выстроившись в три ровные шеренги, был уже готов к смотру. Командир в звании подсотника соскочил с седла и снял шлем, из‑под которого показалось усталое лицо двадцатитрехлетней девушки, не красавицы, но и не дурнушки. Повернувшись к подчиненным, она хрипло крикнула:
– Смирно!
Разговоры стихли. Всадники застыли; лишь изредка кое‑кто слегка дергал удила, пытаясь заставить слушаться усталого коня, чующего воду и знакомое стойло.
Приблизившись к сотнику, командир отряда доложилась столь же коротко, сколь и не по‑уставному:
– Мы вернулись, комендант. Семеро раненых. Я уничтожила золотую стаю, восемнадцать голов. Перебили всех, не ушел никто.
Как раз в этот момент один из раненых потерял сознание и свалился бы с коня, если бы сбоку не подскочил какой‑то лучник.
– Отпусти людей, – приказал Амбеген. – И сразу ко мне.
Девушка повернулась к отряду и отдала несколько команд. Усталые солдаты с трудом спешились. Обернувшись и убедившись, что комендант отошел достаточно далеко, подсотница нацелилась пальцем на одного из десятников:
– Когда я докладываю командованию, мои люди не падают в обморок. Запомни это хорошенько, иначе мгновенно перестанешь быть десятником…
Офицер, который уже вел коня в стойло, вдруг остановился. Внезапно на угрюмом, сером от бессонницы лице появилась какая‑то гримаса. Легионер выпустил поводья из руки и быстро подошел к девушке.
– Это люди сотника Равата, а не твои! – бросил он ей шепотом прямо в лицо. – И никто красоваться тебе на потеху не собирается. Помни об этом, ты, сука…
Она в ярости замахнулась. Офицер схватил ее за руку.
– Сейчас отпущу, и можешь ударить… – прошипел он. – Ну, давай. Все смотрят, госпожа, давай бей. Комендант тоже с удовольствием полюбуется.
Она бросила взгляд на Амбегена. Тот действительно глядел в их сторону. Девушка опустила руку.
– Мы еще свидимся в походе… – пообещала она.
После чего повернулась и отошла, прикусив губу. В гневе ее лицо, как ни странно, явно похорошело, из его черт исчезла некая первобытная, но вместе с тем сладострастная хищность. Пожалуй, за этой женщиной лучше всего было наблюдать в бою. Или… когда она с мужчиной?
– Так, и что же за сцену я только что видел? – холодно спросил сотник.
– Это не сцена, а лишь пролог, – тем же тоном ответила она. – Звал, господин?
– Звал, подсотница, поскольку я – комендант этой заставы. И если нужно, буду вызывать тебя по двадцать раз на дню – только затем, чтобы тут же молча отправить обратно.
Она отнеслась к нотации довольно спокойно, даже слегка улыбнулась. И тут же лицо ее неожиданно подурнело.
– Так точно, господин, – сказала она. – Прошу прощения. Я три дня глаз не смыкала.
Он кивнул и жестом пригласил зайти в его кабинет.
– Где Рават? – неожиданно спросила она, едва закрылась дверь. – Еще в Алькаве? Почему здесь так мало солдат?
Видимо, она и в самом деле сильно устала – подсотница славилась тем, что схватывала все происходящее в мгновение ока. Амбеген сел за стол.
– Ушли, – сообщил он.
– Но что случилось? – нервно допытывалась она. – Как это ушли? Рават… с пехотой?
– Конница была с тобой, Тереза! – раздраженно напомнил сотник. – Рават взял тех, кто остался. Успокойся, наконец! Сядь и дождись, пока я все скажу, а потом отправляйся и хорошенько выспись! Не то ты просто невыносима!
Она испытующе смотрела на него. Помолчав, он развел руками.
– Да… я тоже устал, – уже спокойнее признался он. – Садись.
Она повиновалась.
– Что это была за стая? – спросил он. – Только коротко, без прикрас. А тем более без хвастовства.
– Восемнадцать золотых, день пути отсюда на запад. Я преследовала их без остановки, а они все убегали и кружили, и тогда я устроила небольшую облаву. Охоту с загонщиками. Нашла хорошее место…
Она была прекрасным солдатом. Комендант слушал не слишком внимательно, больше думая о ней самой, чем о том, что она говорит. Да, она и в самом деле отлично командовала конницей… Он считал (и имел на то все основания), что в Эрве встретились двое лучших командиров конницы из всех, кто служит у Северной Границы. Для него это огромный козырь… но порой также и проклятие. Эти двое соперничали друг с другом, сами о том не подозревая. Во всяком случае, ни один из них не признался бы.
Однако связывало их только умение командовать конницей. В остальном между ними не было ничего общего. Рават требовал от солдат невозможного, но делал это как‑то… изнутри. Он не столько стоял над ними, сколько между  ними. Он был одним из них, таким же легионером; солдаты это чувствовали, поэтому они просто не могли и не хотели подорвать его авторитет или лишить должного уважения. Именно уважения, ибо все без исключения воины уважали Равата.
Тереза, напротив, действовала силой. Солдаты ее боялись – и опять‑таки уважали, хотелось им того или нет. Амбеген только что был свидетелем происшествия на плацу; он не слышал слов, но видел, что десятник явно оскорбил подсотницу. Просто потому, что слишком устал. Комендант мог дать руку на отсечение, что солдат, как только отоспится, будет жалеть о том, что сказал в порыве гнева. «Бешеная сука» или «злобная шлюха» – так называли ее между собой легионеры. Тереза, в отличие от Равата, не соотносила себя со своими солдатами. Напротив. Она терпеть не могла возражений; на марше, в походе она все делала по‑своему, не слушала ничьих советов, выжимала из людей и животных по семь потов, не считалась ни с кем и ни с чем, и ее за это почти ненавидели… Вот только в конце концов оказывалось, что на заставу все вернулись живыми. Падающими с ног от усталости, голодными и измученными, иногда ранеными или просто… избитыми Терезой. Но – живыми.
Война под командованием Равата была опасным, но ярким приключением. Война под командованием Терезы – монотонным, тяжким трудом. Рават искушал судьбу – и выигрывал, добивался блестящих результатов. Тереза судьбу не искушала. Она отдавала ей приказы, словно какому‑нибудь десятнику или тройнику в своем отряде. Она держала судьбу за горло, как и каждого из своих подчиненных, держала за горло и била мечом плашмя по спине, пока приказ не исполнялся. В благодарность Тереза награждала пинком и требовала дальнейших усилий. Без лишних дискуссий.
Солдаты это видели – и могли оценить. Хотя порой они чересчур уставали. Как тот десятник на плацу.
– Достаточно, – сказал Амбеген. – Все, что нужно, я знаю. Рават ушел вчера… – Он коротко описал, как обстояли дела. – Ночью вокруг заставы было спокойно, но ближе к утру что‑то начало твориться. Ты вернулась как раз вовремя, Тереза.
– Нужно идти за Раватом! – тут же заявила она, словно не слышала коменданта. – С пехотой он не мог далеко отойти… Я догоню его, мы уничтожим стаю и вернемся.
Убеждать было бесполезно. Амбегену пришлось бы повторять каждое слово трижды.
– Нет, – отрезал он. – Твои солдаты свалятся с коней, если им будет с чего сваливаться… Лошадей на замену нет, а те, которых ты привела, почти заезжены.
– Лошадей найдем! А потом можно…
– Нет! – громче повторил он. – Во имя Шерни, ну почему мои подчиненные постоянно пытаются быть умнее меня! Дружеским отношениям здесь не место. Иди спать, Тереза, скоро ночь, ночью ты можешь понадобиться. Все, я сказал!
Он встал.
Тереза не обладала таким чутьем, как Рават, и, как это обычно бывает, не в силах была принять от вышестоящего начальника то, что сама навязывала своим подчиненным. А потому продолжала спорить:
– Я возьму хотя бы человек десять, отберу лучших лошадей. Ведь осталось же еще хоть сколько‑то на заставе? Хотя бы несколько?
– Спать.
– Если я отправлюсь сейчас… – повысила голос она.
Он вышел из‑за стола и схватил ее за офицерский мундир.
– Еще слово, и я его с тебя сдеру, – предупредил он с яростью, какой она никак не ожидала. – Будешь чистить конюшни или помогать на кухне… Прежде чем в Алькаве рассмотрят твою жалобу, причем сомневаюсь, что исход будет для тебя положительным, пройдет два месяца. Все это время ты будешь убирать конское дерьмо… или готовить, насколько я тебя знаю, нечто примерно такого же вида и запаха… Подумай. И никто не даст тебе резвиться в степи.
Тереза снова похорошела. Вырвавшись, она повернулась и вышла. Дверь хлопнула так, что затряслись стены.
Амбеген чуть было не бросился следом, но сдержался, только скрипнул зубами и сжал кулаки. В разговорах с подчиненными он никогда не прибегал к угрозам, и мысль о том, что его к этому вынудили, злила Амбегена еще больше. Он медленно вернулся к столу, сел, опершись локтями на крышку, и сильно растер лицо.
Он был громбелардцем. Каждый, кто серьезно думал о военной карьере, рано или поздно должен был попасть сюда, на Северную Границу. Империя охватывала весь Шерер и, кроме алерцев, не имела никаких внешних врагов. Служба в провинциях большей частью состояла в патрулировании городских улиц… В Громбеларде гонялись за горными разбойниками, на Просторах морская стража преследовала пиратские корабли, в центральном Армекте порой окружали банду Всадников Равнин… Но настоящая война шла только здесь, и каждый, кто мечтал добиться чего‑то большего, нежели звание сотника легиона, должен был провести несколько лет на пограничье. Для армектанца это, возможно, не столь тяжко. Но громбелардцу сначала приходилось выучить невероятно сложный армектанский язык, поскольку Кону – его упрощенной версии, распространенной по всей Вечной Империи, – здесь было недостаточно. Потом еще нужно было вникнуть в удивительные, странные, непонятные, порой противоречащие здравому смыслу обычаи и традиции этого края. К счастью, в войске почти все они касались Непостижимой Госпожи Арилоры – остальные традиции солдат отбрасывал прочь за ненадобностью, переходя из одного мира в другой (ведь война, в понимании армектанца, была «иным миром»!).
Однако сложнее всего было общаться с людьми. С армектанками и армектанцами. Дикий нрав дочерей и сынов Равнин нелегко обуздать. Частые и внезапные вспышки ярости превращали дисциплинированных офицеров и солдат в несносных скандалистов – так что либо кричи на человека, либо бей. Амбеген выбирал первое и верил, что как‑то справится, хотя все больше тосковал по добросовестным надежным горцам, которых имел под началом в Громбеларде. С этими же… лучницами он вообще не знал, что делать.
Впрочем, были у этих солдат и достоинства. Как и у трудных для понимания армектанских обычаев имелись свои положительные стороны. К примеру, никто никогда не напоминал Амбегену о его происхождении, хотя всюду в Армекте Громбелард презирали… В глазах армектанцев солдат есть солдат, и никто больше. Прежде он мог быть крестьянином или князем… Но как только человек становился легионером, прежние его регалии уходили в прошлое. Воинское звание, занимаемая должность, проявленные в бою трусость или мужество – только это имело значение.
Вернувшись к себе, Тереза назло Амбегену решила, что спать ей вовсе не хочется. Она бродила по небольшим, захламленным комнатам, словно разъяренный зверь. Подсотник пеших лучников, хороший товарищ, который ей нравился и с которым она иногда спала, не дождался ответа ни на приветствие, ни на попытку завязать разговор. Наконец, подобающим образом оценив ее настроение, он встал с койки, на которой лежал, надел сапоги и вышел, за что она была ему крайне благодарна.
В деревянной кружке Тереза обнаружила вонючие мужские портянки и, окончательно взбесившись, растоптала кружку в щепки. Иногда подобным обществом она бывала сыта по горло. На заставе не предусматривалось особых удобств ни для солдат, ни для офицеров; все подсотники занимали две небольшие комнаты, из которых одна служила спальней. Никому не мешало, что женщина живет и спит вместе с мужчинами. Нагота и все связанное с телом считалось в Армекте чем‑то вполне нормальным. Впрочем, даже если бы дела обстояли иначе, поступающая в легион девушка должна была знать, что к ней будут относиться как к любому другому солдату, что она не получит меньше еды, чем мужчина, но и лишней воды для мытья ей не выделят – одним словом, не будет ни особых привилегий, ни дополнительных обязанностей. То, что при наборе недоброжелательно поглядывали на замужних и девственниц, – дело другое… Тереза спокойно жила с другими подсотниками, кое с кем делила постель – все это ее нисколько не злило. Просто иногда ей хотелось побыть одной. И иметь что‑то свое собственное (ту же деревянную кружку), которым не будут пользоваться эти свиньи. Особо общительной ее нельзя было назвать. Ей досаждали любой шум, гам и даже, случалось, обычные разговоры.
Тереза еще немного походила по комнате, потом отстегнула пояс с мечом, сняла мундир, за ним кольчугу, наконец, подстежку и рубашку. Так же она поступила с юбкой, полотняными чулками и сапогами, разбросав все вокруг. У нее были крепкие икры, сильные ноги и округлые, но небольшие бедра. Тереза немного постояла, почти бездумно почесывая влажные черные волосы между ногами, потом поскребла под мышкой. Она была грязная и потная, у нее все свербело, и она мечтала о приличной бане. Однако усталость взяла свое, и она отложила мытье на вечер. Нашла свежую рубашку и, надев ее, устроилась на неудобной койке, скрестив ноги, положив руки на колени и опершись спиной и головой о стену. Нахмурившись и прикусив губу, она погрузилась в размышления.
На такой заставе, как Эрва, хватало места всего лишь для пяти офицеров. Кроме коменданта – заместитель с жалованьем подсотника (даже если он сотник, как Рават) плюс трое подсотников, приписанных к подразделениям конницы, щитоносцев и пеших лучников. Кто‑то из этих троих всегда являлся номинальным командиром – в зависимости от того, к какому роду войск принадлежит заместитель коменданта. Если к коннице, то он, как правило, брал в поход конных лучников. Подсотник, формально командующий конницей, даже если его и сопровождал, мало что мог поделать. Но обычно этот несчастный оставался на заставе, командуя какой‑нибудь дюжиной всадников, необходимых для постоянной патрульной службы… Неблагодарная, собачья работа.
Заместителем Амбегена являлся Рават. А она была как раз таким бесполезным командиром легкой конницы.
Тереза терпеть не могла Равата. Она мечтала о сокрушительном поражении, понесенном этим высокомерным, самоуверенным дурнем, который не замечал в ней ни превосходного солдата, ни товарища по службе, ни женщины, ни… Он вообще ее не замечал! Казалось, для него она всего лишь воздух, притом воздух дурнопахнущий, ибо Рават избегал ее как только мог! Вот бы он, наконец, проиграл какое‑нибудь из своих сражений, понес бессмысленные потери, а потом вернулся, чтобы рассказать, как его взгрели! Тереза погрузилась в мечты, представляя себе это мгновение. Она мысленно подбирала слова, к которым ему пришлось бы прибегнуть при составлении рапорта, и где‑то внизу живота возникло горячее, сильное чувство блаженства, граничащего со сладострастием. Вот бы он проиграл… оказался побежденным! Побитым, униженным…
Но ведь… Нет, только не сейчас! Не сейчас, ради Шерни! Не сейчас!
Она забрала с заставы больше людей, чем нужно. Обрадованная редкой возможностью самостоятельно покомандовать в поле, Тереза взяла не только своих тридцать человек, но и часть резерва. Амбеген, правда, не возражал. После трепки, полученной при осаде Алькавы, Серебряные Племена сидели тихо. Ничто не предвещало, что границу перейдет столь сильная серебряная стая. И тем не менее – перешла! И Рават выехал в поле, забрав с собой пехоту. Пехоту! Конницы не было, поскольку ее увела Тереза… Если Рават проиграет, ей придется взять вину на себя. Славы ему не убудет, он спокойно доложит о проигранном сражении, время от времени поглядывая на нее. Ни словом не обмолвится о том, что она забрала с собой в два раза больше конников, чем обычно. Расскажет об ошибках, которые совершил, пытаясь организовать взаимодействие трех родов войск, совершенно не подходящих друг к другу в условиях партизанской войны… Потом снова посмотрит на нее… и, может, одобрительно кивнет, узнав, что во главе всего пятидесяти  всадников, ловко и умело, без потерь со своей стороны она разгромила отряд из целых восемнадцати  золотых алерцев…
– А‑а‑а!.. – негромко выдавила она охрипшим от команд голосом, прикрывая глаза. – А‑а‑а!..
Ударилась затылком о стену.
– А‑а‑а‑а‑а!

3

Дорлот появился, когда солнце уже выглянуло из‑за леса. Кот бежал, но явно не сломя голову.
– Времени у нас много, – объяснил он сотнику. – Я отправился в путь еще до рассвета и шел до тех пор, пока их не увидел. Сейчас они милях в двух от нас. В полумиле отсюда степь врезается в лес наподобие языка. Однако, даже если они пойдут по прямой, мы все равно успеем подготовиться.
– Передовой отряд?
– Ничего подобного нет.
Этого Рават не ожидал. Он рассчитывал сначала уничтожить передовой отряд из десятка или даже больше наездников – не такая уж сложная задача, поскольку в его распоряжении было восемнадцать конных и пеших лучников. Известие о том, что Серебряное Племя не выставило передовой стражи, было несколько тревожным. Подобных вещей серебряные воины не допускали.
– Ты уверен? – спросил он, хотя мог и не спрашивать.
Естественно, кот был уверен – а потому обиделся.
– Ну хорошо, – раздраженно сказал сотник. – Подготовь топорников. Потом иди к лучникам Астата и сиди вместе с ними. Все.
Дорлот ушел, храня надменное молчание. Командование таким солдатом требовало немалого самообладания – и на самом деле, не каждый командир на это способен. Некоторые в голос возражали против котов‑разведчиков, хоть те и приносили немалую пользу. Из всех офицеров Эрвы лишь он один охотно брал с собой Дорлота. Однако бывали мгновения, когда он искренне об этом жалел…
Передового отряда нет… Планы менять уже поздно, впрочем, трудно отказаться от боя лишь из‑за того, что враг пренебрег выдвижением авангарда. Рават терпеливо выжидал, пока стая покажется возле лесистого мыса, который Дорлот назвал «краем языка».
Наконец он дождался.
– По коням, – бросил он через плечо стоявшим за его спиной и укрывшимся среди деревьев солдатам. – Но без суеты, – добавил он, поскольку преждевременное появление кого‑либо из легионеров могло разрушить весь план. – Пока ждем, спокойно.
Стая довольно быстро перемещалась вдоль края леса. Рават напряженно ждал, пока алерцы минуют то место, где притаились топорники. Когда стая прошла мимо, не заметив ничего подозрительного, он облегченно вздохнул. Он отчетливо видел силуэты наездников и несших их невероятных существ, которых трудно было даже назвать животными… Когда племя оказалось рядом с укрытием Астата, Рават снова задержал дыхание. И опять – не заметили!
Стая насчитывала девяносто, а может, и сто наездников. Предварительные расчеты, сделанные еще на заставе, в точности подтвердились.
«Давай! – мысленно произнес сотник. – Дорваль, парень, давай, ну!»
Десятник не подвел. Рават ударил кулаком по бедру, увидев, как в двухстах шагах за спинами алерцев среди деревьев появляются прикрытые щитами силуэты тяжеловооруженных пехотинцев, быстро выстраивающихся в ровные ряды. Их тоже не заметили! Мгновение – и вдоль края леса прокатился могучий рев бросившихся следом за стаей топорников. Нападение оказалось куда более внезапным, чем рассчитывал Рават, поскольку стая уже миновала укрытие пеших лучников, напротив которого он собирался сразиться с алерцами. Астату теперь придется немного передвинуть своих людей… Но боевой клич пехоты раздался как раз вовремя; у десятника тяжеловооруженных пехотинцев была голова на плечах!
Стая поспешно меняла фронт, одновременно пытаясь развернуть фланг в сторону степи. Должно быть, алерцы не верили своим глазам: чтобы атаковать таким малым количеством людей, нужно быть подлинным безумцем! Удары тяжелой пехоты алерцы обычно принимали на месте, предварительно спешившись, но сейчас расклад сил был настолько неравным! Не тратя времени на особые приготовления, племя самоуверенно двинулось в контратаку. Самые сокровенные желания Равата воплощались в действительность. Сотник опустил копье.
– Марш! Рысью – марш!
Больше команд не потребовалось. Они выдвинулись на край леса ровно, деловито, быстро и сформировали двойную шеренгу, обращенную к стае. Солдаты на описывающем дугу фланге пустили коней рысью; те, кто был ближе к лесу, шли медленнее, пока все не выровнялись. Послышался клич бросающейся в атаку легкой пехоты – протяжный, постепенно нарастающий, вздымающийся волнами. Приученные к езде в строю, лошади ступали бок о бок.
Контратака алерцев против топорников распалась еще в самом начале: несколько наездников не заметили или не услышали новой опасности и продолжали мчаться к тяжеловооруженным пехотинцам, в то время как другие сдерживали своих уродливых «коней», выкрикивали какие‑то приказы, а последние ряды снова меняли фронт, выстраиваясь против мчащейся на них армектанской конницы, – и все вместе лихорадочно пытались перестроиться для обороны от неожиданной двусторонней атаки. Наступило неизбежное замешательство, которое все нарастало, превосходя самые смелые ожидания Равата! Одно из верховых животных алерцев, очевидно, упало, ибо в центре стаи возник беспомощный, спутанный клубок… Рават пустил своих всадников галопом. Еще недавно он мысленно умолял топорников появиться на равнине вовремя, но теперь основной расчет был на Астата – Рават надеялся, что тройник сориентируется в постоянно меняющейся обстановке и забудет о приказах. Лучшего случая не представится! Клубящаяся перед самыми носами лучников толчея представляла собой самую идеальную цель в мире! Несколько стрел и…
Астат понял, что надо делать. Мчащийся во главе конницы Рават не мог заметить мелькающих стрел, но увидел алерских животных, мечущихся и сбрасывающих воинов на землю. С края леса летела стрела за стрелой, и все попадали в цель, а иначе и быть не могло! Стая окончательно превратилась в беспорядочный клубок, и тогда с двух сторон, почти одновременно, ударили топорники Дорваля и конники Равата!
Прошло совсем немного времени с того момента, когда тяжеловооруженные пехотинцы вышли на равнину, и до мгновения, когда вместе с атакующей конницей они ударили по врагу. Топорникам нужно было пробежать двести шагов, а конникам – самое большее пятьсот. Совершить за это время два разворота и умело разделить силы на два фронта стая явно не успела бы, ибо это превосходило возможности самых обученных войск мира. Использовать численное превосходство алерцы тоже не смогли: их воины метались беспорядочной толпой, пронзаемые стрелами лучников Астата. Атакуемая со всех сторон стая почти не сопротивлялась. Острия армектанских копий смели с «коней» нескольких наездников, отчаянно пытавшихся перейти в контрнаступление, после чего вонзились в беспомощную толпу.
Разогнавшиеся армектанские кони, более тяжелые и сильные, чем алерские животные, легко опрокинули первые ряды. С другой стороны топорники, оставив за спиной изрубленные трупы нескольких алерцев, слишком поздно отказавшихся от контратаки, снова сомкнули треугольный строй и били теперь как в барабаны, разбивая верховым животным головы, дробя топорами колени и бедра наездников, отталкивая большими щитами ревущую толпу раненых и охваченных паникой алерцев. В этой толпе бессмысленно гибли те, кто еще мог и хотел оказывать сопротивление.
В отличие от конных лучников Равата, самым большим козырем которых была внезапность удара, сила натиска топорников не ослабевала. Слабые копья алерцев не могли справиться с крепкими щитами и толстым железом нагрудников. Бывало, что тяжеловооруженные пехотинцы терпели поражение от подвижных и ловких серебряных воинов, но лишь тогда, когда те могли использовать эту подвижность и ловкость. Не имея времени и места, чтобы отыскать слабину закованных в доспехи людей, алерцы безнадежно пытались остановить сокрушающую их железную стену, тыча в нее почти вслепую своим примитивным оружием, но всюду встречали лишь щиты, кирасы или тяжелые, большие шлемы, почти полностью скрывающие лица противников.
Рават и его конники, с легкостью уничтожив фланги, теперь отчаянно рубили мечами – сдерживать врага становилось все труднее, и им пришлось перейти от атаки к обороне. Топорники продолжали двигаться вперед, хотя уже медленнее, поскольку сопротивление возрастало, а убитые и раненые воины (тем более искалеченные, беспомощно мечущиеся животные) затрудняли доступ к следующим рядам.
Исход сражения решили лучники.
Численное превосходство алерцев было подавляющим. Потеряв убитыми и ранеными без малого половину воинов, стая все еще вдвое превосходила числом атакующих. Из‑за самой массы сражающихся раздавить их одним ударом было невозможно. Однако те, кто застрял в середине, понятия не имели о том, какие силы их громят. Пока воины с флангов, вынужденные защищать свою жизнь, кое‑как сдерживали натиск врага, те, кто был в середине, все так же видели лишь гибнущих от стрел товарищей. Раненые стрелами верховые животные метались как бешеные, делая суматоху просто невообразимой. Стрелы продолжали лететь одна за другой – невероятно быстро, непрерывно; могло показаться, что невидимых лучников не шесть, а шестьдесят.
Наконец зажатые между армектанской конницей и топорниками алерцы брызнули в разные стороны, стремясь вырваться из вражеских клещей. Часть бросилась в сторону степи, другие рванулись к деревьям. Получив свободу движений, серебряные воины легко могли обойти с флангов короткие линии легионеров, и ситуация стала бы диаметрально противоположной. Однако ни один из алерских командиров не был властен над ходом сражения, а ведь нужно было правильно распределить силы, показать, кто и где должен нанести удар. Это могло произойти в лучшем случае стихийно, но для таких маневров требовалось прекрасно организованное войско, состоящее из обученных солдат, которые способны оценивать обстановку и принимать самостоятельные решения.
Алерская стая не отвечала ни одному из этих условий. Воины самым настоящим образом удирали и не услышали бы никаких приказов, даже если бы было кому их отдавать. Тем не менее сидевший в кустах Астат не собирался перегибать палку. Стая была разбита, и, учитывая недостаток сил, не имело смысла вынуждать недобитых алерцев к дальнейшей отчаянной обороне. Поэтому командир лучников поспешно убрал своих людей с дороги бегущего врага. Отодвинув солдат чуть в сторону, он предоставил разбираться с остатками стаи топорникам и коннице, сам же выставил чуть дальше, в глуби леса, двоих лучников – как подстраховку на случай, если алерцы вздумают вернуться на поле боя. Лишившись прекрасной мишени, каковой являлась сбившаяся в клубок середина стаи, Астат сменил тактику: вместо множества выпускаемых наугад, лишь бы быстрее, стрел с края леса полетели одиночные стрелы, тщательно нацеленные на одиночные мишени. На землю рухнул первый бегущий по степи воин, за ним второй и третий; на этом фоне раздавалось болезненное, жуткое кваканье раненых алерских животных. Прикончив таким образом нескольких беглецов, лучники перестали стрелять – не было смысла. Стрелы заканчивались, да и следовало сохранить хотя бы несколько – на всякий случай.
Подавив остатки сопротивления, щитоносцы и конники завершили побоище, разрубая топорами головы обезумевшим от боли животным, закалывая мечами или пришпиливая к земле копьями не способных защищаться воинов. Умолкли стоны и вопли, замерли последние судорожные движения. Поле боя было мертво.
Лучники вышли из леса, но «мужскую» тройку Астат тут же вернул на прежнее место – охранять отряд. Рават это заметил и, успокоившись, приказал собрать раненых и убитых легионеров. Он соскочил с седла и устало двинулся по полю боя. Работа тяжеловооруженных пехотинцев повергла его в неподдельное изумление, хотя в жизни ему довелось повидать всякое. Однако топорники редко бывали под его началом. Он отдавал себе отчет в том, сколь значительна сила ударов тяжелой пехоты, и все же одно дело – отдавать себе отчет, и совсем другое – видеть собственными глазами… Землю усеивали изрубленные трупы. Многих воинов прикончили вместе с верховыми животными, и мертвые всадники все еще «сидели» на спинах «коней». У многих трупов не хватало рук или ног. Голова одного алерца была разрублена ровно пополам топор остановился лишь на уровне шеи.
Осмотрев работу тяжеловооруженных пехотинцев, сотник перевел взгляд туда, где из тел торчали во все стороны украшенные белым оперением стрелы. Большинство алерцев, в которых попали легкие, не обладающие большой силой стрелы, нужно было добить, но в тесноте раненый всадник создавал больше замешательства, нежели труп… Не число убитых, но именно всеобщая суматоха предопределила исход битвы.
Рават покачал головой. Он никогда не хвалил солдат за то, что они исполняют свои обязанности, делают работу, за которую им платят. Не стал он делать этого и сейчас. Однако он задержал свой взгляд на Астате… и худощавый лучник, казалось, вырос от одного этого взгляда, чувствуя искреннее восхищение, признание и уважение командира.
Около тройника стояла пятнадцатилетняя Эльвина. Это был ее первый бой, и вообще, она впервые в жизни видела алерцев… Девушка послала в толпу немало стрел, и теперь ей довелось вблизи увидеть тех, в кого попали ее стрелы. Эльвина была потрясена. Рават уже успел забыть, какое впечатление производят на человека – и, пожалуй, на любое шерерское создание существа с той стороны границы. От трупов воинов и животных веяло почти осязаемой чуждостью.
Сглотнув слюну, девушка посмотрела на лежащего у ее ног алерского «коня»; судя по ее лицу, ничто на свете сейчас не заставило бы ее дотронуться до существа, на которое она сейчас смотрела. Животное размерами поменьше лошади было покрыто мягкими, нитевидными черно‑серыми волосами, похожими на плесень. Копыт не было, ноги напоминали скорее собачьи лапы, только странно утолщенные на концах, корявые и бесформенные, со множеством дополнительных суставов; сотник знал, что некоторые из них блокируются или приходят в движение в зависимости от скорости бега животного, а также местности, по которой оно идет. Холка поднималась намного выше зада, так что очертаниями животное несколько напоминало зубра. Оскаленные зубы, между которыми сочилась желтая, подкрашенная кровью пена, ничем не напоминали зубы травоядного, но и клыками хищника они тоже быть не могли. Разбитая топором голова была начисто лишена чего‑либо хотя бы отдаленно напоминающего уши. Глаза, расположенные между двойными толстыми складками кожи, торчали в каком‑то бело‑розовом студне, отчего казалось, что они могут вытечь при любом движении головы. Однако самым жутким и, в некотором смысле, зловещим был вид самих глазных яблок. Это были человеческие глаза. Самые настоящие человеческие глаза. Голубого цвета. Отличий не было никаких.
Девушку стошнило. Рават сделал вид, что не заметил.
– Они очень выносливы и подвижны, но не слишком быстры, хотя могут долго бежать, – сказал он, подходя. – Движутся тише, чем кони, и в лесу чувствуют себя лучше. Для атаки они малопригодны – слишком слабые и легкие, к тому же непослушные. Алерцы называют их «фехсф» или что‑то вроде того, слишком трудно воспроизвести… Мы называем их «вехфеты». Ты хорошо себя показала, лучница, – добавил он, поворачиваясь. – Я очень тобой доволен.
Он отступал от собственных принципов, но девушка нуждалась в поддержке.
На краю леса уложили шестерых убитых. Чуть поодаль перевязывали раненых. Больше всего пострадала конница, щитоносцы оказались более защищенными от алерских дротиков. Хотя у серебряных воинов имелось и кое‑какое армектанское оружие. Трофейное, естественно…
Биренета и Дольтар вели под руки громбелардца. Шлема на нем не было, его сорвали в бою. С залитого кровью лица смотрел лишь один глаз, нос был сломан и разодран, лоб глубоко рассечен. С виска свисал лоскут живой кожи. Топорника посадили среди остальных раненых. Похоже, он не чувствовал боли, глядя вокруг уцелевшим глазом и словно спрашивая, что случилось, кто он такой и где находится. Однако больше всего пострадал один из конников гладкое острие алерского дротика пробило кольчугу и вонзилось в живот, после чего древко сломалось. Рават разбирался в ранах… впрочем, особые знания тут не требовались. Легионер – не слишком красивый, всегда немного мрачный молодой парень – умирал. Рават бывал с ним во многих походах. Он сел рядом, взял солдата за руку и отеческим движением взъерошил ему волосы.
– Моего коня, господин… добили? Он мучился… Добили?
– Добили.
– Это хорошо, господин. Хороший конь. Хороший солдат, господин… легионер. Не нужно, чтобы он мучился. Правда, господин?
– Он уже не мучится, сынок… Спи.
Солдат закрыл глаза, сжал ладонь командира – и умер.
Рават еще раз взъерошил ему волосы и встал.
С побоища доносились возгласы и смех солдат. Рават увидел двоих топорников, вытаскивающих из‑под трупов раненую алерку. Серебряные Племена брали с собой в походы самок. Это было связано с какой‑то традицией… собственно, истинных причин никто не знал, ходили лишь всевозможные догадки. Достаточно того, что каждая отправлявшаяся в набег стая брала с собой алерку. Одну, иногда двух.
Внешне самка несколько отличалась от обычных воинов. У нее была более светлая кожа, желто‑коричневая, на лице почти полностью желтая. Кроме этого, особой разницы не было. Голова и лицо на первый взгляд имели очень много человеческих черт. В мертвом состоянии алерки были не так уж и уродливы… Их лица отличались широко расставленными глазами и удлиненной формой; неподвижные, они не вызывали отвращения. Однако кожа скрывала мышцы, действовавшие совершенно иначе, чем человеческие, и мимика алерки была до такой степени чуждой, что попросту отталкивала, приводя в ужас. Более того, эта чуждость как будто разрушала весь установившийся порядок вещей, вызывала приступ почти неудержимой ненависти и гнева, в голову нормального человека приходила единственная мысль: убить! Уничтожение, превращение этого лица в ничто – единственный способ хоть как‑то восстановить равновесие.
Солдаты разглядывали добычу. Алерка металась в тяжелых руках топорников, подвижные тонкие губы складывались в невероятные гримасы, обнажая очень мелкие, разной формы зубы. С длинного, буро‑красного языка в огромных количествах стекала слюна, у алерцев это было проявлением страха. Существо что‑то выло и кричало на своем гортанном, непонятном языке. Вконец разозленный рослый топорник вырвал алерку из рук товарища, после чего, не отпуская худую, снабженную вторым локтем руку, развернулся вокруг собственной оси, раскрутил тело над головой и со всей силы ударил о землю. Ошеломленная ударом и болью, самка беспомощно корчилась, словно муха без крыльев и половины ног. Выломанная из сустава, размозженная в нескольких местах рука выглядела так, будто ее прицепили к совершенно неподходящему телу.
– Убить эту тварь! – приказал Рават. – Приготовиться к маршу!
Но солдаты еще развлекались. Им хотелось показать Эльвине, как выглядит «алерская девушка», как будто бледная, все еще сражающаяся с тошнотой лучница испытывала хоть какое‑то желание разглядывать новое, на этот раз живое чудовище. Самку перевернули на спину, содрали с нее остатки кожаной одежды, обнажив три пары торчащих, словно камешки, сосков, которые венчали плоские, расположенные рядом друг с другом груди.
– Кончайте! – повторил сотник.
Подошли Биренета и Дольтар.
– Все! – рявкнула женщина. – Конец забаве!
Растолкав солдат, она наклонилась, схватила алерку за горло и поволокла, как тряпичную куклу, в сторону леса. Дольтар тремя ударами топора отрубил невысокую ветку. Биренета схватила в два раза меньшую ростом, все еще оглушенную, слабо сопротивлявшуюся алерку за шею и между ног, после чего насадила ее животом на торчащий из ствола обломок. Окровавленные щепки вышли из спины. Алым потоком хлынула кровь, отказали мышцы, удерживавшие мочу. Насаженная, словно червяк на палочку, самка пронзительно выла, судорожно сжимая рукой торчащий из тела сук; другая рука, сломанная, безжизненно висела, подергиваясь в ритме судорог. Постепенно судороги ослабли. На землю обильно хлынула кровь. Хриплое, неразборчивое кваканье было единственным признаком того, что алерка еще не сдохла.
– Ладно, хватит! – снова повторил Рават. – Выходим!
Он не увлекался подобными забавами, но не видел причин, по которым следовало бы запретить это солдатам. Однако сейчас время поджимало. Продолжать сидеть посреди побоища было неразумно; где‑то в лесу, да и в степи тоже, еще блуждают недобитые остатки стаи… Поэтому сотника так раздражало временное ослабление дисциплины, – впрочем, подобное поведение свойственно воинам после победоносного сражения. Он направился к своему коню – и увидел Дорлота. Кот сломя голову мчался вдоль края леса.
– Что такое… – начал Рават.
– Передовой отряд! – завопил кот.
Сотник замолчал.
– Не было… передового отряда! Вернее, был! – Мурлыкающий голос усталого разведчика звучал еще более неразборчиво, чем обычно. – Тысяча… не знаю сколько!
– Какой еще передовой отряд? – раздраженно спросил Рават.
– Этот! – снова завопил кот. – Это и есть передовой отряд! Далеко выдвинувшийся, потому что… ну не знаю почему! Мы уничтожили передовой отряд, командир! Стая сейчас будет здесь!
Сбежались солдаты.
– Что ты говоришь, Дорлот? – пробормотал сотник; его редко можно было застать врасплох, но сейчас был именно такой случай.
– Алерцы всего в миле отсюда! Сейчас они будут здесь, они встретили тех, кто ушел живым от нас… Тысяча, несколько тысяч… Не знаю сколько, господин. Армия! – захлебывался кот.
Солдаты без команды бросились собирать пожитки. Легкораненых посадили на свободных лошадей, других брали под руки и тащили. Уже не было и речи о том, чтобы забрать погибших. Рават позвал Дорваля и Астата, быстро отдал необходимые распоряжения. То, что сказал кот, не умещалось в голове. Никто никогда не видел стаи крупнее чем в сто, самое большее сто пятьдесят голов! Весть о том, что насчитывающий сотню воинов отряд всего лишь передовая часть стаи, казалась нелепой. Однако, если только Дорлот внезапно не повредился разумом, времени на рассуждения не оставалось. Нужно было скрываться в лесу. Потом можно расспрашивать разведчика сколько угодно.
Он позвал десятника конницы.
– Я увожу пехоту в лес, – сказал он. – Ты, Рест, ждешь здесь, пока вас не увидят, потом уходишь вдоль Сухого Бора. Бери всех вьючных коней, кроме одного. Пусть стая думает, что ты и твои люди – это все, пусть гонится за вами. Понимаешь? Иначе среди деревьев они всех нас переловят. Как только уйдете, двигайтесь к Трем Селениям, там встретимся.
– Слушаюсь, господин.
Рават махнул рукой. Отряд скрылся в чащобе. Всадники остались, ожидая, когда появится стая.
Внезапный переход от роли победителей к роли преследуемой дичи не мог не отразиться на настроении легионеров, хотя никаких признаков паники или дезорганизации не наблюдалось; напротив, солдаты привыкли к тому, что военная судьба переменчива, и прекрасно понимали, что именно теперь многое зависит от дисциплины и послушания. Все прекрасно сознавали, что, если трюк Равата не удастся и стая пойдет по их следу, вместо того чтобы пуститься в погоню за конниками, это конец. Обремененные ранеными, ведя в поводу коней, они передвигались столь медленно, что догнать их могли бы даже дети. Время от времени, подчиняясь приказу, они останавливались, прислушиваясь, нет ли погони. Однако до их ушей доносились лишь обычные лесные звуки.
Рават начал расспрашивать Дорлота. Они разговаривали на ходу.
– Знаешь, сотник, я, наверное, никогда не привыкну, что обо всем нужно рассказывать по два раза, – заявил недовольный разведчик, который, сделав свое дело, уже успел забыть, что именно он принес тревожное известие. – За своими сражениями вы забываете обо всем на свете, – злорадно подытожил он.
– Зато ты все помнишь, Дорлот, – терпеливо сказал сотник.
Кот не знал, шутит командир или нет… Обычно он не забивал себе голову такими пустяками, как настроение начальства. Однако сейчас некие нотки в голосе сотника говорили о том, что дело действительно серьезное.
– Я просто сидел в кустах, – сказал он. – Не знаю, господин, почему мы решили, что раз нет передовой стражи, то не будет и прикрытия сзади. Плохой из меня разведчик.
Рават старался ничем не выказывать удивления, хотя кошачья самокритика была для него чем‑то совершенно новым.
– Я побежал проверить. Пока не поздно. Лучники не участвовали в бою, они могли сыграть роль резерва, – объяснил кот. – Я побежал искать арьергард.
Сотник, все с тем же непроницаемым лицом, кивнул. Ему было стыдно, и вместе с тем его переполняла гордость. Он плохо спланировал и бездарно провел сражение. Крайне плохо. Совершил элементарные ошибки. Ему просто повезло, очень повезло. И у него отличные солдаты. Его наполняла гордость, что именно он их воспитал такими. Такими, как Астат, который без колебаний игнорирует нелепые, бесполезные приказы и принимает правильные решения. И такими, как Дорлот, который всегда помнит о том, о чем забыл командир. Он мог гордиться, ибо именно под его началом они научились самому главному думать. В партизанской войне слепое и бездумное подчинение ни к чему, оно полезно лишь в крупных сражениях, где войско должно состоять из шагающих машин для рубки и стрельбы. Здесь же куда большую роль играет способность солдата думать и принимать самостоятельные решения.
– Дальше, Дорлот.
– Я все сказал, сотник. Вместо арьергарда я нашел целую армию. Никогда еще не видел их в таком количестве.
– Серебряное Племя?
– Да, – ответил кот. – Одни наездники. Кажется.
Золотые Племена не владели (и не могли владеть) искусством верховой езды.
Рават отпустил разведчика.
Они с трудом продирались сквозь лес, неся, ведя или поддерживая в седле своих раненых. С таким войском на открытую местность не выйдешь. Сотник намеревался добраться до Трех Селений и соединиться с конниками, если те сумеют туда добраться… Учитывая присутствие в степи сотен или тысяч алерцев, он не мог возиться с ранеными, он должен был оставить их под опекой крестьян. Рават даже не пытался понять, что, собственно, означает присутствие… уже не стаи, а целой алерской армии на столь большом расстоянии от границы. Никогда в жизни он не встречался ни с чем подобным. До сих пор он, как и все остальные, считал, что Серебряные Племена не способны совершать крупные набеги. Похоже, им недоставало верховых животных. На приграничные заставы нападали отряды пеших воинов, в глубь же армектанской территории отправлялись исключительно стаи наездников, ибо лишь они обладали достаточной подвижностью. Дорлот говорил о тысячах. Тысячи? Почему не миллионы? А ведь опытный кот‑разведчик наверняка не ошибается. Беглец‑крестьянин из атакованной деревни может плести всякую чушь, поскольку страх увеличивает число нападавших вдесятеро; впрочем, обычный крестьянин не отличит сотню всадников от тысячной армии. Тот, кто слышал о крупных сражениях, где сходились тысячи и тысячи воинов, склонен полагать, что сотня всадников – всего лишь горстка. Такая «горстка», ведущая с собой несколько вьючных животных и выстроившись гуськом, растянется примерно на четверть мили… Оценке численности «на глаз» нужно учиться, как и всему прочему. Но кот не был перепуганным крестьянином, у которого сожгли деревню. Если он видел тысячи, значит, там были тысячи, и баста.
Делая короткие остановки, они продолжали идти почти до самого захода солнца. Наконец Рават решил, что они преодолели достаточное расстояние и могут не опасаться погони, о которой, впрочем, ничто не говорило. Трюк явно удался. Однако проделанный путь был чересчур короток, если учесть, что они намеревались добраться лесом до самой деревни. Сотник расставил посты, после чего позвал Дорваля, Астата и кота.
– Дорлот, – сказал он, – тебе отдыхать не придется. Найдешь ту стаю, где бы она ни была. Впрочем, думаю, это несложно, раз их так много. Попробуй точнее оценить численность, оружие, хотя что я тебе указываю… Утром мне должно быть известно все об этой… армии.
Кот, по своему обычаю, не подтвердил приказ, молча ожидая, пока командир закончит. Он даже зевнул.
– Ты поел? – спросил Рават.
– Нет.
– Поешь и иди.
Кот ушел, зовя Агатру.
– Тише, тише, сейчас покормлю тебя, – донесся из темноты ее голос.
Рават и офицеры невольно улыбнулись.
Деревня, к которой они направлялись, была расположена на расстоянии двух‑трех полетов стрелы от стены леса. Среди деревьев струился медленный, довольно широкий ручей, через который был переброшен деревянный мостик. Однако особого значения эта переправа не имела, поскольку с тем же успехом ручей можно было преодолеть вброд; жители деревни построили мостик скорее для удобства, чем из‑за действительной необходимости. На юго‑востоке, сразу за селением, возвышался ровный склон невысокого холма, поросшего травой.
Сотник поймал себя на том, что мысленно составляет план обороны Трех Селений, словно речь идет об обычной стае, насчитывающей сотню голов. Он начал опасаться, что придется убеждать селян бросить все нажитое. Тяжкое дело… Армектанский крестьянин ничем не напоминает темного и забитого, боязливого полураба из Дартана или Гарры. В редких случаях он умел писать, поскольку на обучение этому непростому искусству у него не было ни времени, ни возможности, но читать, как правило, мог – в Армекте этому учили каждого ребенка. Он много знал об истории своего края, называл себя армектанцем и искренне этим гордился. В жилах этих людей текла горячая кровь отцов‑воинов, которые когда‑то, среди непрекращающихся войн, объединили разобщенный Армект в одно могущественное королевство, после чего покорили все остальные народы и племена Шерера, дав им взамен мирную жизнь в границах Вечной Империи. Право на военную службу было неотъемлемой привилегией каждого армектанца. Особенно привлекали связанные с этим уважение в глазах общества и хорошая карьера. В армектанской деревне каждый ребенок умел держать лук, ведь этот лук мог когда‑нибудь полностью изменить его жизнь… А уж сюда, на Северную Границу, попадали по‑настоящему крепкие люди. Лишь человек отважный, которому нечего терять, готов был рисковать собственной жизнью и жизнью своей семьи, ища счастья в краях, которые пользуются столь дурной славой. И когда такой человек реально чего‑то добивался, то защищал свою собственность клыками и когтями, с небывалой злобой и упорством. Уже не раз бывало, что слишком самоуверенные или неосторожные алерцы получали крепкую взбучку от жителей деревни, которые с палками и топорами в руках отвечали ударом на удар и раной на рану, око за око и зуб за зуб. Рават по собственному опыту знал: пытаясь спасти крестьян, приходится иногда применять силу, чтобы заставить их бросить свои дома.
– Дорлот! – позвал он, осененный внезапной мыслью.
– Ушел, – ответил кто‑то из лучников.
Рават выругался под нос.
Кот единственный из всех мог без проблем передвигаться по лесу как днем, так и ночью. Сотник подумал, что вместо разведки нужно было послать кота в Три Селения, и сейчас жалел о собственном недосмотре. Он хорошо знал Дорлота: как всякий кот, тот был невероятно терпелив, добросовестен и точен. Рават не сомневался, что разведчик, отыскав вражескую стаю, будет кружить вокруг нее до тех пор, пока не решит, что ничего ценного узнать больше не сможет. Другое дело, если бы ему приказали спешить. Но Рават ничего такого не говорил. Возвращения разведчика следовало ожидать не раньше утра. К уходу отряда, а может, и позже.
Он думал. Офицеры терпеливо ждали, когда им объяснят, зачем их вызвали.
– Не знаю, сможет ли справиться наша конница. Нужно послать человека в деревню, – наконец сказал сотник. – Прямо сейчас. Это должен быть кто‑то неглупый. Его задача – поднять тревогу среди крестьян и убедить их бежать. Возможно, стая придет в Три Селения, неизвестно, быть может, она уже движется туда. Есть у нас человек, который доберется до Трех Селений к рассвету? Он должен не заблудиться в лесу. И постараться не угодить волкам в лапы…
Он сделал некоторую паузу.
– Есть у нас такой человек? – повторил он.
Офицеры молчали. Наконец Дорваль спросил:
– Может быть, Дольтар?
Рават задумался.
– Он уже немолод.
– Я пойду, – сказал Астат.
Сотник снова погрузился в размышления, подсчитывая раненых, которым следовало помочь, когда отряд двинется дальше.
– Пойдете вдвоем, – после долгого молчания проговорил он. – Дольтар знает деревню, и я думаю, что он справился бы и сам. Впрочем, в тебе, Астат, я тоже не сомневаюсь. Просто не хочу, чтобы одинокий солдат бегал по лесу… Пойдете вдвоем, мне людей хватит. Все, Астат. Отыщи Дольтара и подготовьтесь. Перед тем как уходить, еще раз явитесь ко мне. Возьмите с собой водки. Если нет в багаже, дам своей, у меня еще немного осталось. Все.
Лучник встал и исчез во тьме.
– Остальным спать, – сказал сотник Дорвалю. – Проследи. Проверь, все ли поели, хорошо ли укрыли раненых. Утром двинемся через эту чащу бегом.
– Так точно, господин.
Астат и Дольтар не тратили времени зря. Они появились уже через несколько минут. Астат сжимал в руке верный лук; кроме этого, оба взяли только мечи, сочтя остальное оружие излишним. От шлемов отказались, а Дольтар оставил и свой щит. Однако бросить кирасу не пожелал – привык к своему тяжелому панцирю и без него чувствовал себя беззащитным.
– Если не обнаружите в деревне алерцев, гоните крестьян в лес, – велел Рават. – Держитесь берегов ручья, так нам легче будет вас найти. Возможно, что в деревне уже наша конница. Но… – Он сделал неопределенный жест рукой. – Я послал бы Дорлота, только не подумал приказать ему, чтобы он побыстрее возвращался. Так что здесь он будет только на рассвете. Придется идти вам. Если случится что‑то непредвиденное… в общем, полностью на вас полагаюсь. Вы оба тройники, так что пусть командует тот, кто старше и опытнее. Да, еще одно: несмотря на данные им указания, сильно сомневаюсь, что крестьяне укрепили деревню. Может, они что‑то и попытались соорудить, но наверняка не закончили. Как это обычно у крестьян бывает. У них всегда найдется какая‑нибудь более срочная работа, нежели установка частокола. Так что шансов на оборону никаких, даже если бы явились несколько сотен, а не целые тысячи… Все, идите.
Солдаты исчезли в ночном мраке.
Дорлот, как и предполагал сотник, вернулся лишь на рассвете, когда солдаты заканчивали сворачивать импровизированный лагерь. Кот принес точные и ободряющие известия. Правда, парочку новостей нельзя было назвать приятными. О судьбе конных лучников Дорлот ничего не узнал, однако, похоже, алерцы сперва поверили, что преследуют целый армектанский отряд. За ними гналась по степи половина армии, пытаясь взять в окружение. Вторая часть стаи остановилась возле леса, невдалеке от побоища. Лишь некоторое время спустя они прочесали край леса и пустились вдоль него в погоню, видимо решив, что пехота уходила в том же направлении, что и конница, скрываясь среди деревьев и следуя вдоль степи.
– Однако, сотник, – говорил кот, – вряд ли наша конница добралась до Трех Селений. Даже если они живы. Рано или поздно им наверняка пришлось отойти от края леса и бежать в степь.
Рават кивнул:
– Продолжай, Дорлот.
– Их тысяча с лишним, может, полторы тысячи, но не стану клясться, что не две. Более точную численность назвать не могу, отряды то уходили из лагеря, то возвращались, не знаю, те же самые или другие. Никогда не видел такого количества воинов. Внутри этой большой стаи есть стаи поменьше, разной величины. Воины отличаются друг от друга, возможно, это несколько Серебряных Племен. У некоторых стай много нашего оружия, я заметил даже кольчуги. Другие же стаи выглядят так, словно вообще никогда не совершали набегов, поскольку трофейного оружия у них нет, нет ни нашей, ни крестьянской одежды, никаких одеял, никакой добычи. Одни наездники. Все вооружены, командир, почти как передовой отряд. Я имею в виду щиты и доспехи, их доспехи, не только трофейные.
Рават снова кивнул. Собственно говоря, его несколько удивило хорошее вооружение побежденных алерцев. Но потом он перестал удивляться: когда выяснилось, что это был передовой отряд; в такие части отбирали лучше всего вооруженных, да и вообще лучших воинов. А теперь у него снова возникли сомнения. Алерцы носили панцири из гибкой древесной коры, но какая это была кора!
Ее снимали большими пластами и обрезали так, чтобы получилась длинная широкая полоса. Затем вырезали отверстие для головы. Надетый таким образом панцирь закрывал туловище спереди и сзади, по бокам его сшивали ремнями или какими‑нибудь лианами. Узор на коре имел вид почти ровных квадратных пластинок, причем необычайно твердых. Панцирь мог сгибаться только там, где соприкасались пластинки, и неплохо защищал от самого разного оружия. К счастью, железо было все равно крепче дерева, однако разрубить такие доспехи мечом стоило немалого труда. Легче было пробить их острием, но это ограничивало возможности солдата.
Легионеры всерьез относились к этим деревянным панцирям, тем более что какое‑нибудь копье мог выстругать себе любой, тогда как доспехи носили только самые лучшие (или самые богатые?) воины. На заставах считали, что дело с доспехами обстоит примерно так же, как с алерскими верховыми животными, а именно: их слишком мало, учитывая потребности Серебряных Племен. Может, деревья с подобной корой – это какая‑то редкость? Однако известие, принесенное Дорлотом, противоречило устоявшемуся мнению. Полторы тысячи наездников в доспехах! Еще два дня назад Рават готов был побиться об заклад, что такое просто невозможно.
– Все?
– Нет, сотник.
Солдаты закончили сворачивать лагерь. Рават дал приказ отправляться.
– Продолжай, – велел он, когда они стронулись с места.
– Судя по всему, у них есть какая‑то определенная цель, и, похоже, они очень торопятся. Но видимо, боятся, что в окрестностях есть еще какие‑то войска, а потому не двинутся с места, пока не убедятся, что наш отряд это все и никакой засады нет. Было разослано множество патрулей, в том числе и в глубь леса, но не слишком далеко. По‑моему, наша ошибка, сотник, сыграла нам же на пользу. Они обследовали побоище и наверняка поняли, что мы особо не спешили. Такой слабый отряд, как наш, уничтожив передовую часть большой армии, должен был бежать прочь сломя голову, а мы перевязывали на поле боя раненых, собирали оружие и стрелы. Скорее всего они сочли, что мы тоже лишь передовой отряд более крупных сил, а потому ведем себя соответственно. Ну а теперь самое удивительное, – продолжал кот; ему редко доводилось делать столь долгие доклады, и он уже начал уставать. – У них с собой очень много мотыг и лопат. Трофейных и своих. Есть даже корзины для переноски земли. И они ведут с собой вьючных вехфетов, много вьючных вехфетов. Уж не знаю, что там во вьюках. В некоторых только еда. Может быть, и в остальных то же самое.
Рават нахмурился.
Мотыги и лопаты! А еще корзины для переноски земли! Неужели алерцы рассчитывают возвести какие‑то земляные укрепления? Но зачем? Где? Неужели?.. Нет, гадать не имеет смысла; он понял, что правду все равно не узнает. Алерцы и земляные валы? Нет… Наличие же вьючных животных он, как солдат, оценивал единственным образом: поход должен продлиться дольше обычного. Независимо от цели. Воины всегда носили еду с собой, и каждый заботился только о себе. Походы продолжались недолго, впрочем, при необходимости стая пополняла запасы в захваченной деревне – ведь грабеж и был целью их набегов. Они никогда не водили с собой вьючных вехфетов, тем более (снова загадка!) что животных не хватало даже для всадников.
– Сколько там вьючных вехфетов?
– Несколько сотен.
Кот на самом деле страшно устал, и Рават не стал его больше мучить. Впрочем, Дорлот сделал намного больше, чем от него требовалось… Мало того что принес известия, он еще потрудился сделать выводы и выстроить разнообразные предположения. Это целиком и полностью задача командира… но дело не только в этом. Коты терпеть не могли рассуждений типа «с одной стороны, с другой стороны». Дорлот все еще чувствовал себя виноватым из‑за того, что неумело провел разведку перед боем, и теперь пытался помочь командиру чем можно, принуждая себя к тому, чего откровенно не терпел и чего, как правило, не делал.
Вернувшись мыслями к алерским лопатам, прекрасным доспехам и численности стаи, Рават окончательно помрачнел. Он угодил в самый центр каких‑то таинственных, весьма необычных событий. А все, чем он располагает, – несколько раненых и измученных солдат.

4

Гарнизонные гонцы не принадлежали к какому‑либо определенному роду войск; хотя они и ездили верхом, но не имели с армектанской легкой конницей ничего общего. Гонцы не пользовались доспехами, а оружие могли выбирать по своему усмотрению; чаще их вооружение состояло из лука, нескольких стрел и легкого меча. Как правило, гонцами были невысокие, хлипкого телосложения мужчины, но часто (значительно чаще, чем в боевых отрядах) среди них встречались и женщины, по самой своей природе более хрупкие и, следовательно, более легкие. От гонцов требовалось отменное умение ездить верхом, а также отличная память, поскольку многие известия им приходилось передавать устно; что же касается всего прочего, им даже не обязательно было уметь считать до трех…
Обычно гонцы использовали коней с Золотых Холмов, что в центральном Дартане, – кони эти были более крупными и быстрыми, чем их армектанская степная разновидность, но при этом более привередливыми и требовательными. Покрытый пеной гнедой конь, несший на себе маленького всадника, был как раз чистокровным дартанцем. Когда открылись ворота заставы, солдат спрыгнул с седла и бегом помчался в комендатуру. Извещенный о прибытии посланца, Амбеген приказал немедленно впустить новоприбывшего.
На плацу начали собираться солдаты. Они узнали одного из гонцов из Алькавы и теперь, разбившись на небольшие группы, делились соображениями и догадками. Двое конников Терезы, которым в тот день выпало дежурить по конюшне, занялись гнедым. Пить ему не дали, лишь увлажнили морду, обтерли сеном спину и бока, накрыли попонами и стали водить по двору. Прекрасное благородное животное, стоящее целого состояния, было заезжено почти до смерти.
Некоторое время спустя дверь комендатуры с треском распахнулась, и из здания вышел Амбеген в сопровождении гонца. Отпустив солдата, который тут же побежал к своему коню, комендант громко назвал имя. Повторять не пришлось. Один из гонцов Эрвы в мгновение ока появился перед ним. Получив запечатанное письмо, он выслушал несколько негромких указаний, ответил «так точно!» и помчался на конюшню.
Солдаты на плацу начали нервничать. Услышав из уст Амбегена: «Офицеров ко мне!» – дежурный легионер отправился искать подсотников. Комендант вернулся в кабинет. Все видели, что он сильно взволнован.
Подсотники явились тотчас же. Амбеген велел им сесть, после чего несколько мгновений смотрел на них, не говоря ни слова, затем взял в руку помятое, пропитавшееся потом письмо. Тереза и командир лучников обменялись короткими взглядами. Письма особой важности гонцы прятали порой в местах… попросту невероятных. Например, в штанинах, под рубашкой – и неизвестно, где еще. В седельной сумке, где полагалось возить сообщения, обычно лежал какой‑нибудь пустячный, ни о чем не говорящий рапорт. Дело в том, что порой гонцы становились жертвами нападений. Алерцы читать не умели, но разбойники попадались грамотные…
– От коменданта Алькавы, – сказал сотник. Пропустив «шапку», он сразу начал читать содержание приказа: – «Немедленно эвакуировать заставу. Пехота вместе со всем имуществом будет перевезена в Алькаву водным путем. Произвести глубокую и обширную разведку местности силами конницы. Многотысячные…» Здесь подчеркнуто, – заметил Амбеген, на мгновение прерывая чтение. – «Многотысячные силы Серебряных Племен форсировали Лезену выше и ниже Алькавы. Эвакуацию провести в течение трех дней. Завершив разведку не позднее тех же трех дней, конница должна явиться на главную заставу округа. Приказ командирам конницы: в поле не атаковать, избегать столкновений». Конец.
Он отложил письмо.
– Конец, – повторил он. – Кто‑то совсем свихнулся…
– Что значит «избегать столкновений»? – разозлилась подсотница. – Если я встречу стаю, то что? Отпустить тварей целыми и невредимыми? Может, еще и провизии им подкинуть на дорожку?
– Никаких дискуссий! – предостерегающе сказал Амбеген. – Не сейчас, подсотница! – Он поднял палец. – Имей в виду, если дела и в самом деле обстоят именно так, – комендант показал на письмо, – то у нас тут настоящая война, а мы к ней не готовы. Это вам не рейды, не дозоры и не патрули. Это война. В Алькаве, как я вижу, хотят сосредоточить все силы. А их не так уж и много. Если конница начнет ввязываться в мелкие стычки… Он снова поднял палец, так как Тереза опять открыла было рот. – Ни слова, Тереза. Мне самому не слишком нравится то, что здесь написано. Подумать только, указания командирам конницы отдаются через голову коменданта! Тем не менее приказ совершенно ясен и будет в точности исполнен. Понятно?
– Понятно, – мрачно ответила Тереза. – Так точно, понятно.
– Подготовь людей. Разведка, – назидательно произнес комендант, глубокая и всесторонняя, но только разведка. Большое количество усиленных патрулей, но только патрулей. Поняла? А ты, – обратился он к командиру пехоты, – займешься эвакуацией. Сначала запасы воды и пищи, фураж для коней, затем кузница, столярные инструменты, весь скарб седельника, шорника, сапожника и портного, кухонная утварь, и в самом конце обстановка солдатских казарм. В таком порядке все должно быть соответствующим образом упаковано и сложено на пристани. Под охраной. Усиль также сторожевые посты, в особенности на башне, поставь там четырех парней с хорошим зрением. Когда сделаете все, что надо, снова явитесь ко мне. Найдется немного времени, чтобы поговорить, я с удовольствием выслушаю, что вы думаете и что хотите сказать… Но сейчас – за работу.
– Есть, господин! – хором ответили оба в ответ на речь коменданта.
Амбеген остался один. Он еще раз прочитал письмо. Потом посмотрел в окно. Его гонец как раз выводил своего сивку из конюшни.
Сотник развернулся, медленно поднял руку и, неожиданно для самого себя, грохнул кулаком о стену, аж доски затрещали.
За четыре года, проведенных на Северной Границе, Амбеген побывал поочередно командиром топорников, заместителем коменданта Эрвы и, наконец, добрался до коменданта. Первый раз в жизни он слышал о том, чтобы бросали заставу. Это означало отдать ее на растерзание алерским ордам, то есть заставу полностью уничтожат, и позднее ее придется восстанавливать. А это потребует денег и времени, войско же надолго лишится опорного пункта. В кордоне застав появится дыра… и, судя по всему, не одна! Вряд ли эвакуируют только Эрву, оставив остальные заставы в покое.
Амбеген догадывался о намерениях Алькавы. Учитывая небывалую численность алерских отрядов, было решено сосредоточить в одном месте все силы округа; обособленные, слишком слабые, чтобы оказывать успешное сопротивление, маленькие гарнизоны не составит труда разгромить. Однако комендант Эрвы опасался, что это внешне справедливое решение принято преждевременно. Никакой угрозы пока что не чувствовалось.
Да, алерцам явно известно, что из Эрвы ушла значительная часть личного состава. Ночные патрули спугнули их разведчиков. Однако возвращение конников остудило пыл алерских воинов, и нападения на частокол больше не повторялись. Это свидетельствовало о том, что силы, готовые осаждать Эрву, не крупнее обычного и вряд ли насчитывают много тысяч воинов. Заставу отдавали даром, добровольно отказываясь от хорошо подготовленного форпоста, который мог обеспечить защиту действующим в этом регионе войскам. Амбеген считал, что это ошибка. Однако он получил четкий приказ и ничего не мог поделать.
Впрочем, возможно, в Алькаве знают несколько больше, чем это следует из короткого, немногословного распоряжения. Вероятно, какие‑то весомые предпосылки свидетельствуют о необходимости собрать все силы в один кулак. Не имея на этот счет никаких данных, Амбеген не мог и не хотел подвергать сомнению решение начальства. Его мучило другое – судьба отряда Равата. Его заместитель оказался в незавидной ситуации. Мало того что по армектанским землям бегают алерские армии, каждая из которых в порошок сотрет его отряд, даже не замедлив шага, так еще по возвращении Равату предстояло обнаружить пустую заставу… Амбеген все же надеялся, что Рават появится в Эрве прежде, чем из Алькавы придут речные барки, чтобы забрать людей и имущество. Жаль, нельзя было выделить заместителю одного из конных курьеров… Но в Эрве таких было только трое, одного из которых, тяжело заболевшего, не так давно перевезли в глубь страны. Второй гонец сопровождал отряд Терезы (и совершенно зря, поскольку подсотнице даже в голову не пришло сообщать о чем‑либо на заставу). Так что Амбеген не мог выделить Равату последнего и единственного гонца, который у него оставался.
Комендант снова посмотрел в окно. Подсотники времени даром не теряли. Конники готовились к выходу в поле, группа пехотинцев маршировала к пристани. Сама пристань была укреплена и соединена с заставой, но так, чтобы в случае необходимости можно было отказаться от ее обороны, не ослабляя валов и частокола, защищающих собственно заставу. А можно было поступить наоборот – покинуть заставу и обороняться на пристани, чтобы в крайнем случае уйти по реке. В Эрве было несколько небольших лодок. Хотя, конечно, с плоскодонными речными кораблями, которыми располагала Алькава, эти суденышки не выдерживают никакого сравнения.
Убедившись, что все идет как надо, сотник уже собирался отойти от окна, когда вдруг заметил Терезу, чуть ли не бегом направляющуюся к комендатуре. Вскоре она уже стояла перед ним. Злость ее прошла, и девушка снова выглядела не слишком красивой.
– Я отдала приказы, беру половину конницы и выхожу в поле. Естественно, только на разведку, – подчеркнула она.
– Я бы предпочел, чтобы ты осталась. Кстати, чем ты собралась командовать? Патрулем?
– Патрулем, – кивнула она. – Тем, который пойдет дальше всех и в Эрву уже не вернется. Сразу проследует в Алькаву.
Он понял, что она имеет в виду.
– Мне всегда казалось, что ты не любишь Равата? – сказал он и тут же пожалел о своих словах.
Какое‑то время она молчала, спокойно глядя ему в глаза.
– Стыдно, комендант, – негромко ответила она. – Даже если это и так, что с того? Там ведь не только сотник Рават, с ним еще тридцать солдат. Да будь он там один! Ведь это армектанский легионер. А я – армектанская легионерка.
– Прости, Тереза, – сказал комендант. – Не сумел сдержать язык. Ты права. Хорошо, найди его.
– Есть, господин, – бесстрастно произнесла она, поворачиваясь, чтобы уйти.
– Подожди.
Несколько мгновений он напряженно размышлял.
– Когда вернутся с разведки твои люди, в поле пойдет вторая половина. Тот гонец из Алькавы пока остается здесь, он слишком устал. Возьми второго, нашего. Если нужно будет… если действительно будет нужно, слышишь? В общем, пришлешь его ко мне. Барки из Алькавы будут здесь самое раннее послезавтра утром. До этого времени, если твой гонец обернется, я могу, собрав все патрули, отправить людей к тебе, в назначенное место. Поняла, Тереза? Но рассчитывай свои силы.
– Спасибо, господин. Хорошо, я… спасибо.
– Прежде всего – разведка. Это может оказаться важнее всего остального.
– Есть, господин.
– Все. Чтоб я тебя больше не видел.
– Есть, господин!

5

По мере того как легионеры приближались к мосту через ручей, накатывающаяся со стороны степи могучая волна алерских всадников становилась все гуще. Из леса тоже появились первые из преследовавших их воинов.
Пехота перебежала через мостик. Рават упорно держался в конце отряда, оседлав вьючную лошадь. Прямо перед ним сражались со своими конями двое раненых солдат. Животные боялись ступить на непрочный деревянный мост, только что громко стучавший под сапогами бежавших пехотинцев. Сотник уже понимал, что отряд не успеет, будет окружен и вырезан под корень у самой деревни.
И тут он внезапно увидел, что топорники возвращаются. Лучники, таща и поддерживая раненых, двигались дальше.
– Вперед! – рявкнул подбежавший десятник топорников. – Шевелитесь же!
Тяжелораненый щитоносец, едва держащийся в непривычном для него седле, получил помощь со стороны товарища: конный лучник с обмотанной окровавленными тряпками головой каким‑то образом сумел успокоить своего коня, схватил под уздцы лошадь, на которой сидел пехотинец, и они вместе помчались к деревне. Рават хотел было пустить за ними свою вьючную лошадь, чтобы самому остаться с тяжеловооруженными пехотинцами. Но Биренета, бежавшая сразу за Дорвалем, решила иначе.
– Пошла! – крикнула она, вбегая на мостик. – Ну, пошла же, кляча, мать твою!..
Ругаясь, она ударила животное обухом топора по заду. Конь заржал, дернулся и галопом понес Равата в сторону деревни. А буквально через миг на мост ворвались серебряные всадники, ударив в железную стену щитоносцев. Сотник, пытаясь справиться с конем, не видел, что произошло дальше, услышал лишь могучий лязг и грохот, смешанный с неистовыми воплями. Лишь у самой деревни он сумел наконец остановиться; на мосту к тому времени шла яростная резня. Офицер понял, что его участие в этой схватке лишено смысла. Он спрыгнул с коня и погнал его прямо в руки подбегающему Астату. Хотя бы эти дошли! Не раздумывая больше на эту тему, сотник побежал к лучникам, находящимся на полпути между речкой и деревней. Однако помощь не требовалась; легковооруженные пехотинцы тащили только двоих раненых. Одноглазый громбелардец исчез. Тела нигде не было видно, и сотник понял, что солдат, несмотря на раны, пошел вместе со своими товарищами. На мост…
Он помог провести коней и раненых через неуклюжее заграждение, состоящее из опрокинутой повозки, каких‑то лестниц, лавок и неизвестно, чего еще. Множество таких заграждений было возведено между домами. Удостоверившись, что все нашли убежище в пределах этого «укрепления», Рават снова перевел взгляд туда, где все еще сражались тяжеловооруженные пехотинцы. Топорники рубили наездников и их животных, крики боли смешивались с боевыми воплями алерцев. Узкий мостик в мгновение ока оказался завален грудой трупов и раненых. Рават видел, как треснули хлипкие перила под тяжестью свалившегося на них животного с всадником на спине. Во все стороны полетели брызги, вспенилась вода, в которой билось раненое животное. Алерцы, видимо, поняли, что мост им не одолеть, и теперь переправлялись через поток.
Битва прервалась, топорникам отрезали путь к отступлению, после чего засыпали со всех сторон дротиками и стрелами. Когда очутившиеся в безопасности лучники Равата, передав раненых в руки крестьян, прильнули к заграждению рядом со своим командиром, вода как раз поглощала смертельно раненного, добиваемого множеством копий десятника тяжелой пехоты… На мосту оставались лишь громбелардец и Биренета, стоящие среди десятков сваленных в груду трупов животных, алерцев и людей. Все больше воинов соскакивали с животных, еще мгновение – и дикая толпа ворвалась на мостик, с двух сторон сразу. Лязг и вопли зазвучали с новой силой.
В течение долгих, очень долгих минут, пока двое щитоносцев сдерживали атаку громадной стаи, легионеры в деревне хотели верить… да нет, они вправду верили, что эти двое никогда не сдадутся, будут стоять так вечно и рубить врагов, пока не останется никого, кто мог бы им угрожать. Сокрушительные удары Биренеты чуть ли не подбрасывали алерцев в воздух, скидывая их в воду через разбитые перила. Видны были отблески на доспехах прикрывающего ее со спины товарища. Громбелардец, полуслепой, с большой опухолью, закрывающей здоровый глаз, мог видеть, самое большее, размытые тени… Обеими руками держа топор, он валил эти тени до тех пор, пока какое‑то оказавшееся более крепким, чем остальные, копье не выдержало удара о кирасу и не пробило ее.
А через миг в руке Биренеты сломалась рукоять топора. Девушка попыталась вытащить меч, но за спиной ее уже не было светловолосого силача из далеких гор Громбеларда… Ее окружили со всех сторон. Возвышаясь над толпой алерцев, зажатая в смертельные клещи, она била кулаками по отвратительным мордам, разбивала головы, пока ее не опрокинули, пока не навалились всей массой, но и тогда еще слышен был жуткий, хриплый рев воина, которого она утащила за собой и сдавила в железных объятиях, прижав к закованной в панцирь груди.
Солдаты в деревне с болью и яростью наблюдали за последней битвой товарищей, хотели бежать им на помощь, стыдясь того, что находятся здесь, в безопасности, среди домов и баррикад. Они столь рвались вступить в бой с серебряными воинами, что Рават удерживал их чуть ли не силой. Юная Эльвина, которой могучие мужчины в блестящих кирасах казались почти сверхлюдьми, плакала. Впрочем, слезы на глазах были у всех. Тяжеловооруженные пехотинцы купили им жизни, отдав взамен свои. Гибель громбелардца встретили молчанием, гибель девушки – слезами. Они плакали, не стыдясь своих чувств перед окружившими их крестьянами.
Серебряное Племя собирало своих «коней». Еще мгновение – и алерская орда двинулась в сторону деревни.
Лучники вытерли глаза.
Не дожидаясь указаний командира, воины схватились за оружие. Увидев, что его солдатам не нужны приказы, Рават бросился к своему коню, вырвал из колчана легкий лук и выдернул из седельной сумки колчан. Когда серебряные всадники оказались на расстоянии выстрела, в их сторону полетели первые стрелы. Четверо воинов почти одновременно свалились со спин животных. Тетива звенела без устали, то и дело падал на землю наездник, или с резким кваканьем вставало на дыбы раненое животное. Алерцы подошли к самому заграждению и тоже принялись пускать стрелы. Застонал раненный в плечо легионер, но другие трудились не покладая рук, стрела летела за стрелой, и почти каждая попадала в цель, раня, а нередко и убивая. Могло показаться, что не знающие промаха лучники, лучшие из лучших, побились об заклад, кто чаще натянет тетиву, кто первым опустошит колчан, кто уложит больше всего врагов… От вьючной лошади Дорлот тащил мешок с запасными стрелами, чтобы сражающиеся лучники не испытывали в них недостатка.
И внезапно пришло подкрепление! Возле баррикады начали появляться разозленные крестьяне с оружием. Они стреляли иначе, нежели солдаты, целились дольше, тщательнее, хмуря брови и прикусив губу, попадали тоже значительно реже, чем лучники легиона… Однако совместные усилия привели к тому, что в рядах алерцев началось замешательство, все больше вехфетов бегали без всадников, все больше раненых ползали по земле… Нападавшие все еще пытались стрелять из луков, иногда бросали дротики, но у них это выходило крайне неуклюже; в суматохе попасть в цель было не так‑то просто, тем более что скрытые за заграждением защитники представляли собой непростую цель. Алерцы пытались подобрать своих раненых, но, когда еще нескольких всадников сбросило на землю, понесшая большие потери орда развернулась и поспешно отступила за реку, потеряв по дороге еще одного воина, в спину которого вонзился сразу целый пучок стрел.
Через баррикаду с трудом перебрался солдат; блеснула сталью кираса щитоносца. Дольтар обходил побоище… Он бродил с мечом в руке, туда и обратно, иногда прижимал коленом к земле извивающегося воина и, схватив за голову, перерезал ему горло. Никто никогда не видел у Дольтара таких глаз…
Все молча смотрели на него.
Место топорника было там – на мосту. Дольтар не успел присоединиться к остальным тяжеловооруженным пехотинцам и чувствовал себя так, словно украл для себя чью‑то жизнь…
Военное счастье во второй раз улыбнулось Равату, и сотник начал всерьез задумываться о том, сколь велики еще запасы этого счастья… Почти все пошло не так, как он планировал, а ведь конец мог оказаться куда более трагичным. Алерцы до деревни не добрались, но и Дольтар с Астатом не сумели уговорить крестьян бросить все нажитое. Не сумели – к счастью… Вопреки ожиданиям алерцы предприняли запоздалую погоню через Сухой Бор и обнаружили уходящий отряд. Если бы селяне бежали в лес, как того добивался Рават, их бы перебили в чаще всех до единого. Всех – и легионеров, и крестьян. Однако случилось иначе. Дольтар и Астат, не сумев уговорить жителей деревни бежать от стаи, которой нигде не было видно (крестьяне не хотели бросать свое имущество), начали руководить строительством импровизированных укреплений. Благодаря этому их преследуемые алерцами товарищи нашли здесь временное убежище.
Именно временное, ибо Рават не питал иллюзий. Наполненный счастьем мешок опустел – слишком обильно из него черпали! Всюду кружили серебряные воины, а новые стаи все подходили и подходили. Рават убедился, что даже он до сей поры понятия не имел, что такое на самом деле тысяча воинов. Мысль о том, чтобы пробиться сквозь эту толпу, нельзя было рассматривать всерьез… Но столь же печально выглядели шансы на оборону. Правда, самое большое скопление домов с запада и севера было защищено солидным частоколом; вопреки ожиданиям крестьяне восприняли рекомендации военных как должное и хоть и медленно, но все же строили укрепления. Но что с того? С востока и юга деревня была открыта, и алерские силы растопчут их вместе со всеми «фортификациями». Не только сотник, но даже самый глупый крестьянин прекрасно это понимал.
Однако они намеревались защищаться. Ибо что еще им оставалось? Поспешно делались последние приготовления.
Рават не ошибся, рассчитывая на расторопность Дольтара и Астата. Несмотря на спешку, они прекрасно подготовили деревню. Между изгородями возвели небольшие, но прочные заграждения, заблокировали главную улицу селения. В шести коровниках и трех хлевах собрали всю живность, подготовили запасы еды для людей и животных. Но в полях все еще стояло множество стогов, и Рават догадывался, какая судьба их ждет. Крестьяне старались не смотреть в ту сторону… Впрочем, были и другие, не менее болезненные проблемы. От обороны многих домов пришлось отказаться, так как они находились слишком далеко друг от друга. Оттуда забрали все, что могло пригодиться, однако Рават еще раз про себя посетовал на крестьян, которые пренебрегают советами военных и не допускают их к участию в планировании новых селений. Здесь, на севере, нельзя ставить хижины как попало и где удобно! Все эти дома следовало расположить возле реки, вода которой могла бы питать оборонительный ров. Именно так, ибо частокол – законченный частокол! – должен быть окружен рвом.
Впрочем, жалеть о чем‑либо не имело смысла. Ничего уже не изменишь.
Способных сражаться мужчин поделили на отряды, отобрали несколько молодых женщин, умеющих пользоваться луком. Впрочем, иллюзий Рават не питал, зная, что особой пользы от этих «отрядов» не будет. Из крестьян получаются прекрасные солдаты – доказательство тому большинство легионеров, служащих под его началом… Однако этим крестьянам было далеко до солдат, вся польза от них заключалась лишь в том, что они умели стрелять из лука и, самое главное, готовы были защищаться до конца, яростно и упрямо. К счастью, в деревне было несколько местных охотников: селяне частенько охотились в лесах северного Армекта… На этих людей Рават рассчитывал, ибо они по‑настоящему владели охотничьим луком и не раз выходили с копьем на медведя или кабана. Кроме того, охотники прекрасно знали окрестности – как степь, так и лес… Сотник ломал голову, как бы половчее воспользоваться этими знаниями.
Тем временем баррикады дополнительно укрепили, и крестьянам выдали все лишнее оружие. Его оказалось не много. Кроме того, обнаружилась серьезная нехватка стрел – большая часть их запасов ехала на вьючных лошадях, которых забрал Рест. У селян было не много своих стрел, не самых лучших; то же самое можно было сказать и о местных луках. Рават послал несколько человек на побоище, чтобы те собрали стрелы и все оружие, которое тут же передали крестьянам. Принесли десятка полтора безнадежно примитивных дротиков, несколько убогих луков – еще хуже, чем у крестьян, – и два ржавых меча. Еще с убитых алерцев сняли два деревянных панциря, которые быстро обрели новых владельцев.
Теперь оставалось только ждать.
Больше всего Рават опасался штурма пеших воинов. Наездников можно отогнать с помощью луков, но пехотинцы рано или поздно прорвутся за заграждения – в этом он был уверен. В непосредственном бою лучники могут поддерживать топорников, но в сражении один на один показывают себя не с лучшей стороны, да и предназначены лучники не для этого, с точки зрения как подготовки, так и вооружения. Но топорников осталось всего трое, и двое из них серьезно ранены. Он доверял отваге и ожесточенности крестьян, но прекрасно понимал, что этого мало. Допустим, удастся с помощью крестьян заткнуть дыру в обороне; выставив по обеим сторонам обученных солдат, которые прикроют с флангов и не пропустят врага. Но солдат катастрофически не хватает. А ночью? Ночью – хуже всего.
Рават подозревал, что алерцы (или «алерские псы», как именовали их крестьяне) ударят, когда стемнеет, и в мрачном расположении духа ожидал наступления сумерек. Он приказал собрать все, что может гореть. Костры должны были пылать всю ночь, а на время сражения следовало разжечь их так, чтобы они хорошо освещали поле боя.
Алерцы разделились на несколько отрядов. Самый крупный из них, к удивлению Равата, отправился к холму за деревней. Там начались какие‑то работы, воины копали землю и таскали ее в корзинах. Мотыги и лопаты, о которых упоминал Дорлот, неожиданно быстро пошли в дело… Но Рават понятия не имел, что все это значит. Работы на холме подкинули ему новую пищу для размышлений. Неужели их цель именно этот холм? В таком случае понятно, почему алерцы притащили с собой столько воинов‑землекопов. Но что они на этом холме потеряли? И прежде всего, почему бы алерцам сначала не захватить деревню? Удар всеми силами, что имелись в их распоряжении, неминуемо принес бы племенам успех. Тем временем к штурму готовились стаи, насчитывающие, самое большее, голов сто пятьдесят… Несколько сотен землекопов непрерывно рыли холм. В степь и лес уходили многочисленные отряды. Появились сторожевые посты, охраняющие занятую территорию.
Смеркалось. Вскоре запылали все не охваченные кольцом обороны строения. Ярким огнем вспыхнули стога. Крестьянки рыдали, мужчины сжимали кулаки. Рават, конечно, тоже жалел о пропадающем впустую добре, но в конечном счете пожары были ему на руку… Они давали много света. Алерцы, охваченные жаждой уничтожения, были удивительно неразумны. Ждали до ночи лишь затем, чтобы тут же превратить ее в день.
Штурм начался с наступлением темноты, то есть именно тогда, когда и предполагалось. Алерцы ударили с востока и юга, справедливо решив, что форсировать частокол не имеет смысла, поскольку с другой стороны деревня практически беззащитна. Рават угадал намерения нападавших и оставил у частокола лишь наблюдателей, направив все силы на оборону незащищенных мест. Однако общей ситуации это не изменило. Уже начало атаки подтвердило худшие ожидания сотника: лучники‑солдаты и крестьяне убили несколько нападающих алерцев, но тут же вынуждены были бросить луки и вступить в ближний бой.
Воины яростно форсировали заграждения, крестьяне сдерживали напор врага, но на место убитых и раненых приходили новые серебряные. Ничего общего с битвой, разыгравшейся возле леса, где сбившиеся в тесную толпу всадники больше внимания уделяли тому, чтобы удержаться на спинах вехфетов, чем сражению… Воины, штурмующие баррикады, подвижные и ловкие, имеющие полную свободу движений и боевой опыт, выжимали из обороняющихся воистину кровавый пот. Преимущество было на их стороне… Войска Равата быстро редели. Лишь у самого большого южного заграждения, блокировавшего улицу, ситуация была не столь тяжелой; там сражался Дольтар, которого отчаянно поддерживали раненные еще во время битвы у леса, держащиеся из последних сил товарищи. Кое‑как справлялись лучники Астата. Хуже всего дела обстояли на востоке. Крестьяне дрались, не жалея сил, но алерцы быстро одержали верх: сильно оттолкнувшись от земли, они могли перескочить через заграждение… Рават бросил туда единственный резерв, что был в его распоряжении: десять вооруженных плотницкими топорами и трофейными дротиками крестьян, возглавляли которых местные охотники, вооруженные надежными, острыми копьями на крупную дичь. Крестьяне с разгона ворвались на почти захваченную баррикаду и отбили атаку алерцев, понеся, однако, неслыханные потери.
Прибежал Дорлот: Астат просил о подкреплении. Рават отправил кота назад несолоно хлебавши. Впрочем, тот вскоре вернулся, но уже со стороны восточных заграждений. Подкрепления! На сей раз сотник передал через него обнадеживающее известие: «Скоро подойдет!» Он лгал, надеясь, что приободренные крестьяне выдержат еще немного и, быть может, их упорство сломит алерцев.
Ни один из обороняемых домов до сих пор не был подожжен, и вскоре стало ясно почему. Нападавшие появились на крышах, пытаясь таким образом преодолеть кольцо укреплений. Последним резервом Равата были Агатра и Эльвина. Они справились с задачей. У юной Эльвины от непрестанного натягивания тетивы немели руки. Рават это видел и, наблюдая за общим ходом битвы, старался по мере возможности помогать лучницам. У него был достаточно острый глаз; он не мог сравняться со своими легионерками, но время от времени выпускал быструю стрелу – и попадал, хотя в мигающем свете далеких пожаров это было непросто. Наконец ему удалось отбить у алерцев охоту прыгать с крыш за линию обороны, но они подожгли два дома. Сразу же за этим наступил перелом: возле большого южного заграждения деревенский кузнец, некрупный, но страшно жилистый детина, у которого убили одного из сражавшихся рядом с ним сыновей, с яростным ревом отшвырнул свой тяжелый молот, схватил какую‑то балку и, размахивая ею, выскочил за укрепления. Не колеблясь, за ним кинулся Дольтар, а за Дольтаром – остальные, сокрушая сбитых с толку неожиданной контратакой алерцев. Представился единственный случай переломить ситуацию, и Рават его не упустил. Отбросив лук, он взялся за копье.
– Победа! – заревел он так, что, несмотря на всеобщий шум, его услышали повсюду. – Победа! Вперед! Дорлот, сообщи всем!.. Победа!
Он пустил коня вскачь. Будучи отличным наездником, Рават без труда заставил животное взять препятствие и оказался по другую сторону баррикады, обороняемой Астатом. Легкое копье армектанской конницы не имело ничего общего с неудобным дартанским копьем, и сотник сделал так, что смотревшие на него крестьяне по‑настоящему поверили в победу! Он показал, что умеет не только командовать: прекрасно уравновешенное ясеневое древко вертелось в уверенной руке с ошеломляющей быстротой, всадник одинаково легко бил как прямо, так и в бок, даже вниз и назад. Зараженные его примером, крестьяне, возглавляемые Астатом, бросились на врага, даже не заметив, что в погроме, который учинил командир солдат, немалое участие приняли две лучницы, стрелявшие с убийственно малого расстояния и прикрывавшие его с боков. Но крестьяне видели только Равата и то, скольких врагов можно прикончить в мгновение ока!.. Они побеждали! Победа близка!
Алерцы не выдержали яростного удара, с воем и воплями развернулись и обратились в бегство. Разбегавшихся хотели преследовать, но Рават не позволил. Крича что было сил, он развернул своих людей и помчался на помощь восточным укреплениям, где оборона как раз поддавалась. Возглавляемые сотником, возбужденные победой крестьяне пришли на подмогу своим друзьям и разбили алерцев! Рават вырвался из царившей суматохи, но никаких приказов не требовалось: мчавшийся по «улице» во главе крестьян Дольтар уже достиг соседних укреплений. Рават рассмеялся диким, исходящим от самого сердца смехом: он снова убедился в том, какие отличные у него солдаты!
Защитники бросились тушить свою цитадель. Женщины, дети и старики пытались сбить пламя, однако их усилий оказалось недостаточно. Колодцев в деревне было много, и воды в них пока что хватало, однако, несмотря на это, удалось потушить лишь одну крышу. Второй дом пылал. Рават боялся, что огонь перекинется на другие постройки, но этого удалось избежать.
Когда прошло первое возбуждение и радость победы, начали собирать раненых и убитых. Сотник обошел посты возле заграждений. У него уже не было столь легко на душе… Всюду лежали тела, много тел. Рават понимал, что второго штурма не переживет никто, даже если алерцы не задействуют дополнительные силы. Защитникам удалось воспользоваться благоприятным моментом, не более того. Победу одержал боевой дух, упорство, но, если смотреть правде в глаза, «войско» Равата не выстоит перед врагом. Алерцы были не детьми, но воинами. Они могли потерпеть поражение, могли пасть духом… Но в конечном счете разве крестьянин с палкой в руке способен выстоять против прирожденного убийцы? Считать погибших не хотелось. И так все видно… Своих больше. Намного больше.
Сотник пытался найти какой‑нибудь уголок, где можно было бы сесть и спокойно подумать, вдалеке от чужих взглядов и рыданий… Такого места не нашлось. Его солдаты тоже гибли, точно так же, как и крестьяне. Но силком в легион никого не тащили. Они сами предложили свои услуги, и их приняли на службу, отправив ни с чем многих других. Будущим воинам дали хорошее оружие, их как следует обучили, им регулярно платили жалованье. Сражения, которые могли завершиться ранами или смертью, были их профессией. Его профессией. Но эти, крестьяне? Рават не собирался сочувствовать их тяжкой доле, тем более что знал, как живут крестьяне в других местах. Доля как доля… Их делом было обрабатывать землю – кто‑то же должен этим заниматься. Но отвага, с которой крестьяне защищали своих близких, глубоко тронула его. Такие люди не заслуживают того, чтобы погибнуть от руки каких‑то пришельцев из‑под чужого неба…
Алькава… Рават судорожно уцепился за эту мысль. Территория, которую контролировала Алькава, начиналась совсем недалеко, к востоку от Трех Селений. Гарнизон Алькавы должен знать о появлении столь крупной стаи. Группа в двадцать голов могла ускользнуть от внимания стерегущих границу часовых и незаметно проникнуть в глубь Армекта. Но такая армия? Алькава наверняка уже приняла меры и отправила сюда карательную экспедицию. Вопрос лишь в том, насколько сильное войско собрали алькавцы… Так или иначе, это единственный шанс. Нужно прокрасться между отрядами алерцев. Одолеть немалое расстояние по степи в поисках отряда, который, вообще говоря, может быть где угодно, или добраться до самой Алькавы. Нужно сделать это быстро, чтобы помощь успела прибыть вовремя.
Только и всего.
Рават чуть не рассмеялся вслух.
Быстро… насколько быстро? Чтобы успеть до нового штурма? Посмотрев по сторонам, Рават пришел к выводу, что сейчас деревню могли бы захватить даже вехфеты. Без своих наездников, вообще без наездников…
Пока, однако, штурма не было. Энтузиазма у алерцев явно поубавилось… Похоже, они не собирались пополнять силы, предназначенные для захвата деревни. И похоже, этой ночью они нападать не собираются. Но все равно ничего не остается, кроме как цепляться за соломинку. Нужно побыстрее привести сюда алькавцев.
Только кто может это сделать? Дольтар, отчаянный рубака, слишком стар для гонки по степи. Астат? Да, наверное, Астат. Хотя нет, здесь нужен конник. Отличный конник на великолепном коне. Честно говоря, в деревне был лишь один человек, который мог бы успешно справиться с этой задачей… Но подобное даже не берется в расчет. Рават обязан остаться. Он знал, что в такой ситуации командир – это символ. Если он хоть на пару шагов отъедет от селения, какой‑нибудь дурак… или просто уставший, да, уставший крестьянин непременно скажет: «Он сбежал». А это конец всему. Конец! Командир – сбежал.
Сотник с сожалением подумал о своих конниках, окруженных и перебитых где‑то в степи. Был бы хоть один из них здесь, в селении! Но нет… В деревню вместе с ним пришли только двое конных лучников. Один умирает, а другой, несмотря на раны, сражался и погиб. Впрочем, даже будь он жив, все равно бы не справился. А лучники Астата… может, они и умеют держаться в седле, но какие из них конники?!
Впервые за последнее время Рават вспомнил о группе легионеров, которые отвлекли от него армию алерцев. Он сжился с этими людьми, они вместе побывали во многих походах. И теперь ему так хотелось верить, что, возможно, они все же уцелели. А в деревне не появились из‑за того, что не сумели продраться через многочисленные алерские отряды. Рават молился, чтобы им повезло, хотя и не связывал с ними никаких надежд. Вряд ли Рест знает о том, что происходит сейчас в Трех Селениях. Даже если ему удалось уйти, он повел отряд в Эрву. А Эрва (если ее до сих пор не сожгли) – чем она поможет? Самое большее – известит Алькаву. Но сколько на это потребуется времени… Амбеген не мог послать ему помощь. Даже если бы Тереза, верная подсотница Тереза, привела конницу, которую у него забрала, – что с того? Помощь в лице пятидесяти конников? Смешно…
Рават покачал головой. Он устал, смертельно устал…
Устал и кот. Устал настолько, что даже не проснулся, когда сотник остановился рядом с ним. Впервые Рават видел, чтобы Дорлота не разбудил звук шагов.
Кот ушел с заставы первым. Обежал степь, вернулся, потом снова пошел на разведку, хотя пораненная шипом лапа явно досаждала ему. Вместе со всеми он прошел через лес, а ночью снова исчез, чтобы отыскать стаю в степи, и опять присоединился к отряду. Потом с остатками отряда бежал к Трем Селениям. Во время штурма Дорлот без устали носился туда и обратно, доставляя командиру необходимые сведения, передавая приказы, бегая от баррикады к баррикаде.
Так что кот действительно устал – имел на это право.
– Дорлот.
Кот открыл глаза и поднялся.
– Пойдешь в степь, Дорлот. Нужно найти алькавцев и привести их сюда с подкреплением. Может, придется идти в саму Алькаву. Неизвестно, стоит ли она еще… Нашу Эрву скорее всего сожгли, в этом я почти уверен.
Сидевшие неподалеку крестьяне подняли головы и несколько оживились, услышав слово «подкрепление». Весть тут же начала передаваться из уст в уста.
– Нет, – сказала Агатра.
В полумраке Рават только сейчас заметил девушку, которая сидела, прислонившись спиной к стене дома и положив лук на колени.
– Нет, – тихо повторила она. – Ты посылаешь его на смерть, господин. Прошу тебя… нет.
Порой лучница бывала упряма. На заставе она недвусмысленно дала всем понять, что предпочитает иметь собственное мнение. Как и большинство легионерок… Женщины весьма своеобразно толкуют слово «приказ». Рават привык к тому, что иногда необходимо ставить их на место. Однако сейчас он промолчал, ибо осознавал ее правоту. Хотя дело было не только в этом.
Агатра подружилась с котом. Она никогда не любила ни одного мужчину и не имела семьи. Однако здесь, у Северной Границы, она встретила и одарила искренней, сестринской любовью проворного кота‑разведчика. Над этой дружбой посмеивались, но искренне, без какой‑либо злости; все солдаты знали об их дружбе и уважали ее, ибо в ней было нечто нежное и прекрасное, огромное и чистое, и это замечали даже глаза грубых, закаленных воинов. Каким‑то образом вышло так, что дружбу кота и девушки окружили заботой и вниманием. На заставе, среди постоянных патрулей и походов, столь мало прекрасного и чистого… Всем хотелось, чтобы эта дружба продолжалась и продолжалась. Никто не имел ничего против. И каждый хотел ее видеть.
– Прошу тебя, господин, – повторила лучница. – Не посылай Дорлота, он хромает… Он не дойдет. Его увидят и подстрелят из лука… Он уже не может бегать, господин. Его догонят на вехфетах. Вехфеты быстрее, чем хромой кот… Прошу тебя, господин. Прошу в первый раз…
Дорлот молча опустил голову, и это поразило Равата больше, чем все остальное.
– Агатра, – тяжело проговорил он, – больше идти некому. Я бы поехал сам, но ведь ты прекрасно знаешь, что мне нельзя. Для всех нас это единственный шанс спастись. И для него тоже.
Рават присел и заглянул девушке в глаза. Ее некрасивое, худое лицо было полно боли. Похоже, она не понимала, что он говорит.
– Агатра, послушай меня, – настойчиво повторил он. – В степи у Дорлота, даже охромевшего, куда больше шансов уцелеть, чем у нас, запертых в этой деревне. Он приведет помощь или хотя бы спасет собственную шкуру и расскажет кому‑нибудь, что здесь происходит. Если же он будет сидеть здесь и ждать штурма, то кончит, как и все мы. Разве что заберется в какую‑нибудь нору, спрячется и оттуда будет смотреть, как нас режут. Но ты прекрасно знаешь, что он на такое не способен.
– Я пойду, сотник, – произнес Дорлот. – И вовсе не затем, чтобы спасти собственную шкуру.
– Дорлот… – прошептала Агатра.
– Сотник прав, Агатра. Здесь от меня никакой пользы, я не смогу помочь вам защищаться. Держитесь. Я приведу помощь, но вы должны продержаться… Слышишь, сестра?
Девушка расплакалась:
– Слышу…
– Вэрк.
– Иди, Дорлот, – сказал сотник.
Человека можно было бы обнять, и Рават обязательно сделал бы это, но он не знал, как пожелать удачи коту. В конце концов сотник кивнул и тихо повторил вслед за Дорлотом:
– Вэрк…
Кошачье приветствие, а также подтверждение, выражение согласия… Рават надеялся, что, кроме Агатры, никто этого не слышал. Он повернулся и пошел прочь. Когда он обернулся, кота уже не было.
Присев у южного заграждения, Рават смотрел на холм. Там все еще копали… Он просто сидел – не строил никаких планов, не думал ни о чем особенном, поскольку уже сделал все возможное. В конце концов он задремал, и его разбудили лишь какие‑то вопли, раздавшиеся возле одной из баррикад. Тотчас же Рават бросился туда. Астат посылал стрелы в темноту, разгоняемую блеском пламени. Второй солдат, вместе с несколькими крестьянами, перелез через укрепления. Вскоре они вернулись, неся Биренету.
Она была еще жива…
Девушка была совершенно нагой. Ей отрезали груди, отрубили ступни и кисти рук, вырвали глаза. Между распухшими губами не было ни языка, ни зубов; рот зиял, словно большая красно‑черная яма. Все раны алерцы тщательно прилегли огнем, не давая вытечь крови. Суть именно в том, чтобы она оставалась живой как можно дольше… Топорницу положили перед Раватом. Солдаты скрежетали зубами. Крестьяне с диким видом переглядывались.
Сотник молчал.
Толпа росла. Из середины круга доносились протяжные, нечеловеческие стоны лежащей, тело которой извивалось и содрогалось в невыносимых муках.
С пронзительным криком Эльвина бросилась бежать. Рават схватил ее и удержал. Она уткнулась лицом ему в грудь.
– Нет… Н‑нет… – прорыдала она. – Не хочу… Больше не хочу…
Агатра растолкала собравшихся, обеими руками подняла меч и со всей силы вонзила клинок в грудь лежащей. Искалеченное тело в последний раз дернулось, Биренета хрипло вскрикнула… Лучница выронила оружие и безумным взглядом обвела толпу. Внезапно она упала на колени.
– Прости, Биренета! – рыдая, воскликнула она. – Прости! Слышишь, Биренета? Прости…
Ее оттащили в сторону.
Какую‑то крестьянку стошнило.
– Биренета! – кричала Агатра. – Биренета, прошу тебя!
– Унесите ее, – глухо проговорил Рават, глядя на убитую. – Ей здесь не место. Похороните ее, сейчас же.
Постепенно приходя в себя, он отвернулся и подвел Эльвину к Агатре. Лучницы с плачем обнялись.
– Все хорошо, – сказал он. – Слишком рано тебя сюда прислали, малышка…
Он не умел разговаривать с женщинами. Тем более что одна из этих женщин была наполовину ребенком. Пусть даже этот ребенок мастерски владел луком и уже убил немало врагов.
– Слишком рано, – повторил он. – Иногда… так все это ненавижу…
Что именно, он не объяснил.
Работы на холме продолжались. Рават напрасно силился понять, что хотят откопать алерцы. На вопрос о том, нет ли в холме чего необычного, жители деревни пожимали плечами. Холм как холм…
Но Рават не зря задавал всем этот вопрос. Он чувствовал, что знание о целях странной деятельности алерцев может очень и очень пригодиться. Очевидно, громадная стая пересекла границу главным образом за тем (а может, только за этим!), чтобы раскопать холм…
Алерцы трудились всю ночь.
На рассвете Рават поднял всех на ноги. Судя по перемещениям противника, готовился очередной штурм. Однако ни один из работающих на холме воинов не был призван к оружию! Штурм предпринимался теми же самыми силами, что и накануне.
Похоже, алерцам крайне необходимо извлечь из‑под земли таинственное нечто!
За ночь была проделана громадная работа. Холм высился совсем неподалеку, и муравьиную суету фигурок легко было разглядеть даже из деревни. Вниз перетаскали огромную массу земли. В выкопанной яме что‑то появилось, но даже зоркая Агатра не в состоянии была понять, что именно.
– Смахивает на… какую‑то статую, кусок статуи, – неуверенно говорила она. – Но я… Нет, не знаю.
Статуя, кусок статуи. Подобное впечатление сложилось почти у всех, однако никто не мог ручаться за правильность своих предположений.
Возле леса и в степи отряды серебряных воинов удивительно неторопливо готовились к наступлению. Алерцы садились на вехфетов, собирались компактными группами лишь для того, чтобы спустя какое‑то время снова спрыгнуть на землю и перегруппироваться для пешего боя. К удивлению сотника, мощный отряд, состоявший, насколько он мог судить, из наиболее опытных и лучше всего вооруженных воинов, отослали куда‑то в степь… Потом примчались какие‑то гонцы (во всяком случае, это были одиночные всадники), которые принялись носиться от группы к группе, выкрикивать какие‑то известия или, может, приказы… Люди в осажденной деревне не могли понять, что происходит.
Еще одна стая снялась с места и стремительно умчалась в степь. Одна треть из тех, кто намеревался атаковать деревню, двинулась на холм, присоединившись к землекопам. Штурм, похоже, откладывался. От нападающих сил осталось где‑то с полсотни воинов, к тому же, судя по всему, одни раненые… Так, по крайней мере, утверждала Агатра.
Рават сидел у южного заграждения. Он нашел хорошее место, откуда отлично просматривались позиции противника. Чуть позже явился Дольтар. Рука у него была сломана и заключена в импровизированный лубок. Видно было, что боль мучит его, хотя топорник даже не думал жаловаться. Рават молча показал на место рядом с собой. Оба воина уставились на холм.
Сначала долго молчали. Тишину нарушил сотник:
– Скажи, Дольтар, что они делают? Наверняка это важно, очень важно. Помоги мне понять. Ты бегал по этой степи, когда я еще вырезал кораблики из коры…
Топорник покачал головой.
Вершина холма полностью исчезла. Из земли торчал фрагмент гигантской статуи, теперь его можно было разглядеть.
– Дракон с лягушачьей мордой, – сказал топорник словно про себя. Когда‑то рассказывали… Одна из тех баек, что беспрестанно повторяют…
– Что ты слышал, Дольтар?
– Кто‑то когда‑то… кому‑то… Ну знаешь, господин. Сказки. Вспомнилось сегодня под утро. Руку ломило, не мог заснуть… О драконе, спрятанном в земле.
– Ты помнишь эти сказки, Дольтар?
– Что‑то насчет того, будто там, – топорник показал на холм, – алерцы получили разум от своего Властелина Мудрости, так же как мы получили свой от Шерни. Властелин Мудрости живет под землей. Большой дракон. Но, по‑моему, все должно было происходить там, на их стороне. За границей.
– И что дальше?
– Никто не знает, где это место. Но раз в сто лет выдается сто удивительных дней, когда дракона можно разбудить. Не знаю зачем. Не помню, господин, я почти и не слушал. Мало ли что болтают об Алере? Человек порой такую чушь несет, просто стыд и позор. Со скуки или чтоб подшутить над новичками. Так, болтовня…
Они снова замолчали.
– Дольтар, а если это правда? – спросил наконец сотник.
Рават очень устал, кроме того, за последние несколько дней довелось увидеть столько необычного…
– А если это правда? – повторил он. – Если это и в самом деле какой‑то бог алерцев, которого они пытаются разбудить? Дольтар, мы почти ничего не знаем о Шерни, а Посланники сидят далеко… – Перед его мысленным взором возникли таинственные, полулегендарные мудрецы, постигающие природу правящих миром сил. – Да, Посланники сидят далеко… Но ведь не Шернь дала разум алерцам. Это даже я знаю. Когда‑то была великая Война Сил. Слышал о той войне?
Солдат кивнул:
– Кое‑что, господин. Каждый что‑то слышал о Шерни и прочем… Но кто их разберет? Я вижу лишь, что сюда заявились тысячи алерцев только для того, чтобы рыть землю. Рыть землю, господин. Не сражаться, не грабить. Против нас они ничего не имеют, мы им просто мешаем. Для них главное – копать. Они выставили посты, разослали патрули, только бы никто не помешал копать. Странно, господин. Не люблю, когда происходит что‑то странное. Тогда… погруженный в свои мысли солдат невольно пошевелил рукой и скривился от боли, – тогда я боюсь, господин. Странные вещи всегда не к добру. Исключение разве что радуга.
Они молча смотрели на холм.
Сотни землекопов продолжали свою лихорадочную деятельность.
Оставалось только гадать, сколь пророческими окажутся слова солдата. Деревня действительно мешала алерцам. И вскоре выяснится, насколько сильно.
Большая стая, сотни три наездников, не меньше, прокатилась рядом с восточными укреплениями деревни. Солдаты и крестьяне ждали с натянутыми луками, но всадники даже не посмотрели в их сторону. Они неслись прямо к холму. Рават заметил, что многие воины ранены. В боках нескольких вехфетов зияли большие кровавые дыры. Подобные раны были ему знакомы! Полный сомнений, он начал расспрашивать других. Его подозрения подтвердились. Стая возвращалась после происшедшего где‑то сражения!
У подножия холма поставили несколько шалашей из веток. Рават предположил, что там квартирует алерское руководство. Несколько вновь прибывших воинов соскочили с «коней». Однако больше ничего разглядеть не удалось, толпа наездников скрыла шалаши от глаз смотревших. Вскоре, видимо, были приняты какие‑то решения, поскольку стая двинулась дальше, обогнув холм, чтобы в конце концов стать лагерем. Снова появились одиночные всадники и принялись сновать туда‑сюда. Формировались новые отряды.
Рават был сыт неопределенностью по горло. Уж лучше бы штурмовали! Он сидел, словно крыса в клетке, понятия не имея о том, что происходит, ничего не понимая, беспомощный и, в сущности, безоружный. Повернувшись спиной к проклятому холму, Рават двинулся на середину деревни, словно именно там мог найти покой и все необходимые разъяснения.
Его остановил крик Агатры.
Лучница, с тех пор как Дорлот отправился за помощью, сторонилась товарищей, ни с кем не разговаривала, бесцельно бродя вокруг. После случившегося с Биренетой она стала еще более подавленной, чему вряд ли стоило удивляться… Рават, которому все равно было нечем заняться, не раз пытался склонить девушку к разговору, расспрашивал, не заметила ли она на холме чего‑нибудь особенного, вдруг он что пропустил. Необходимо было отвлечь лучницу от мрачных мыслей. Солдат было так мало, что Рават не имел права и не хотел пренебрегать самочувствием кого‑либо из своих подчиненных. Агатра отвечала спокойно и по существу, но с дружеской беседой это не имело ничего общего. Она была полна наихудших предчувствий и даже не пыталась этого скрыть.
Сейчас она стояла возле южного заграждения.
– Дорлот! О нет… Дор‑ло‑от!
Рават бросился к укреплениям.
В сторону деревни мчался сломя голову сильный отряд наездников, однако слишком малочисленный, чтобы его целью могла стать атака. Впрочем, вскоре воины начали сдерживать вехфетов, пока совсем не остановились.
Кот висел вниз головой, привязанный за хвост к толстой, грубо отесанной ветке. По его спине и шее змеилась неровная кровавая рана, видимо нанесенная острием алерского копья… Агатру держали за руки. Крича, она отчаянно пыталась вырваться. Всадник, державший сук, наклонился и опустил кота на землю. Равату, сжимавшему в руках лук, показалось, что растопыренные лапы разведчика чуть дрогнули…
– Хватит, Агатра! – рявкнул он. – Хватит, говорю! Посмотри туда! Смотри же!
Всадники чуть отступили и остановились на расстоянии не больше чем тридцать шагов от кота. Вели себя совершенно спокойно. Казалось, будто они чего‑то ждут.
Агатра перестала вырываться. Вскоре все заметили, что кот слабо шевелится.
– Он… он жив… – прошептала девушка.
Рават отложил лук и медленно взобрался на баррикаду. Алерцы, словно того и ждали, отъехали еще немного.
– Они хотят… – хрипло сказал кто‑то. – Хотят, чтобы мы его забрали…
Рават думал так же.
Происходило нечто, чего он не в силах был понять. Никто никогда не договаривался с алерцами. Ранеными никогда не обменивались. Почти никогда не брали пленных, а если и брали, то в лучшем случае затем, чтобы поступить с ними так же, как с Биренетой…
Сотник медленно спустился с заграждения.
– Дольтар, – позвал он.
Он предпочитал иметь рядом с собой топорника со сломанной рукой, чем кого‑либо другого из солдат.
Старый легионер неуклюже перебрался на другую сторону баррикады и встал рядом с командиром.
– Положи топор, – медленно проговорил Рават. – Следите внимательно за всем, что происходит, – бросил он через плечо лучникам. – Но никаких проявлений враждебности. Агатра! – отдельно напомнил он девушке.
– Так точно… господин, – прошептала она.
Рават и Дольтар осторожно двинулись вперед. Алерцы неподвижно стояли на месте.
Дорлот был жив. Рават медленно, чтобы стоявшие в тридцати шагах воины не приняли это за угрозу, достал меч и перерезал ремень, которым сломанный хвост был привязан к ветке.
– Бери его, Дольтар, – велел он.
Солдат осторожно подсунул громадную ладонь под живот мохнатого разведчика и поднял кота с земли. Лапы и голова беспомощно покачивались, свисая по сторонам. Но желтые глаза на мгновение открылись…
– Все хорошо, Дорлот, – сказал сотник. – Мы тебя никому не отдадим. Иди, Дольтар.
Солдат повернулся и поспешно направился к деревне. Рават, спиной вперед, сделал два коротких шага…
Один из алерцев что‑то крикнул.
– Дольтар, не останавливайся! – закричал Рават, отступая еще на шаг и выставляя перед собой меч.
Воин соскочил с вехфета и шагнул вперед, подняв открытые, пустые ладони. Рават перестал отступать и медленно опустил меч. Ошеломленный, он лихорадочно размышлял… Он не мог себе представить, чтобы под каким бы там ни было небом поднятые руки означали нечто иное, нежели отсутствие оружия или дурных намерений!
Спрятав меч в ножны, он, чуть поколебавшись, ответил тем же жестом.
В деревне Агатра и Эльвина забрали кота у Дольтара и куда‑то побежали. Остальные солдаты и крестьяне, притаившись за заграждением, жадно наблюдали за сценой, что разыгрывалась перед их глазами.
Воин подходил к тому месту, где ждал его Рават. Сотнику приходилось сталкиваться с алерцами вблизи, но с такими – никогда… Он видел мертвые лица, с застывшими на них непонятными, но всегда одинаковыми гримасами, выражающими, судя по всему, боль или ненависть. Он видел яростные лица сражающихся воинов. Знал, как выглядит алерский страх. Но до сих пор он ни разу не видел алерца, добровольно идущего навстречу, без оружия в руках. Рават заметил, что и тот смотрит на него точно так же… Они не спускали друг с друга изучающих глаз.
За эти короткие мгновения Рават вдруг осознал, что алерцы тоже не знают, как выглядит обычное человеческое лицо…
На воине был деревянный панцирь, дополнительно усиленный висевшим на спине круглым плетеным щитом. Раньше такие щиты, обтянутые кожей, богато раскрашенные, встречались Равату столь же редко, как и доспехи… В стаях, которые он обычно преследовал, лишь изредка присутствовал воин с раскрашенным щитом. В этом алерце все было как‑то иначе; даже выступающая из‑под доспехов кожаная юбка была сшита с большой тщательностью. Равату пришло в голову, что к нему приближается некая значительная личность. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Вряд ли стоило предполагать, что для столь исключительной и необычной миссии алерцы выберут какого‑нибудь дурачка…
В десяти шагах от сотника алерец остановился, показав, что дальше идти не собирается.
Рават сделал шаг в его сторону. Алерец отскочил, вытягивая перед собой руки. Раздался зловещий, угрожающий окрик. Сотник тотчас же отступил. Ясно было, что воин не желает сходиться ближе. Послышались какие‑то слова гортанные, чуждые, непонятные. Рават попробовал разобрать что‑то из интонаций, но не смог. И развел руками.
Алерец замолчал и поднял ладони – открытые, пустые… Нет! Здесь речь шла вовсе не о демонстрации мирных намерений… Сотник покачал головой, но для алерца жест этот был лишен какого‑либо значения. У них никак не получалось понять друг друга, хотя алерец тоже пытался жестикулировать. Повернув руку ладонью вверх, он двигал ею, словно что‑то взвешивал; на подвижном лице сменяли друг друга разнообразные, трудноописуемые гримасы. Хотя они и сопровождались голосом, Рават по‑прежнему терялся в догадках. Он беспомощно оглянулся на своих, потом снова посмотрел на алерца и машинально, коротким жестом показал: подожди, я сейчас вернусь. Тот, естественно, не понял. Рават обернулся и позвал:
– Дольтар!
Топорник снова перелез через заграждение. Алерец бдительно следил за его приближением. Внезапно, не поворачивая головы, он что‑то крикнул, и один из стоявших позади наездников соскочил с вехфета. Двое на двое… Да, как раз это Равату понятно.
– Дольтар, ты должен знать какие‑то их слова, – сказал он, когда солдат встал рядом. – Я не понимаю… Ничего не понимаю. Слушай, ведь никто с ними никогда не разговаривал… Никто и никогда! Мы только и умеем, что убивать алерцев. А они убивают нас. Ничего больше.
Топорник искоса посмотрел на командира. Рават, всегда умевший владеть собой, был странно возбужден. Он сам не понимал, насколько потрясла его попытка общения с извечным врагом. Попытка найти общий язык!
Позабыв об опасности, он опять шагнул в сторону алерца, и снова его остановил грозный окрик.
– Бесполезно, господин, – пожал плечами Дольтар. – У них, кажется, много разных языков. Они, господин…
– Ну хоть что‑нибудь! – нетерпеливо прервал его Рават. – Скажи им хоть что‑нибудь.
Наморщив лоб, топорник рылся в памяти в поисках чужих слов. Однако алерский воин неожиданно нашел способ договориться. Он крикнул что‑то своим. Его товарищ побежал в сторону группы всадников и взял у них несколько копий и трофейный армектанский меч. Воткнув меч в землю, алерец вонзил вокруг копья. Затем показал на Равата – и на меч, потом на себя и свой отряд – и на копья.
– Окруженный… Солдат, окруженный алерцами… Дорлот? Нет, меч не может быть Дорлотом…
– Это ты, господин, – сказал Дольтар.
– Мы! Мы, Дольтар! Деревня!
Подсказывая друг другу, они наперегонки пытались прочитать то, что объяснял им алерский воин.
– Он имеет в виду деревню.
– Окруженную деревню!
Рават повторил следом за алерцем все жесты. Мол, понял. Воин сделал быстрое движение рукой, словно выхватывая из воздуха перед грудью брошенный ему предмет. Рават запомнил этот жест, поскольку ему показалось, что он означает подтверждение.
Копья воткнулись в землю в другом порядке: два из них выдернули из круга и поставили так, что кольцо окружения превратилось в подкову… Алерец снова показал на меч и на деревню, на деревню и на меч… Вытащил клинок и воткнул чуть дальше… потом еще дальше… перемещаясь к выходу из подковы. Копья оставались на месте. Меч отдалялся, вонзаясь в землю все дальше и дальше.
– Ты что‑нибудь понял, Дольтар? – напряженно спросил сотник.
– Это значит… – прохрипел топорник и откашлялся. – Это значит, господин, что мы должны убираться отсюда. Они нас отпускают, – медленно закончил он.
Они молча переглянулись.
– Почему? Почему они нас… отпускают?
– Ловушка, господин.
– Ловушка?
Они переглянулись, потом посмотрели на воина.
– Ловушка, господин, – повторил Дольтар. – Как только мы выйдем из деревни, нас всех перережут. Стоит нам отсюда выйти…
– Погоди…
Алерец показал на солнце и описал рукой путь, который ему еще предстояло проделать по небу. Снова расставил копья по кругу, воткнул меч посередине, показал на точку над лесом, где должно было закатиться солнце, после чего вырвал одно из копий и, ударив по окруженному мечу, наступил на древко ногой.
– Вечером они нанесут удар по деревне…
Словно в подтверждение этих слов, алерец повернулся кругом, охватывая рукой многочисленные отряды, которые раскинули свои лагеря тут и там, и алерцев, что трудились на холме. Потом показал на все торчащие в кругу копья.
– Они ударят всеми силами.
Рават медленно повторил жесты алерца. Подтверждение! Жест рукой, словно хватающей что‑то перед грудью, явно означал подтверждение.
Они еще раз увидели все то, что вначале было изображено с помощью копий и меча. Затем воин направил палец на солнце и несколько раз показал на него. На то место, где оно сейчас находится…
Немедленно.
– Мы должны убираться отсюда немедленно.
– Это ловушка, господин, – упрямо повторил Дольтар.
Рават смотрел на воина. Потом поднял руку и сделал вид, будто быстро хватает брошенный ему предмет. Алерец издал протяжный крик и поднял открытые, пустые ладони. Затем он и его товарищ собрали торчавшее в земле оружие и удалились быстрым, дергающимся шагом. Ноги, снабженные дополнительными, сгибающимися в обратную сторону коленями, оттолкнулись от истоптанной травы. Воины перескочили через головы своих вехфетов, молниеносно развернулись в воздухе и упали на спины животных. Проделав этот совершенно невозможный для человека трюк, главный алерец еще раз показал на солнце. В следующее мгновение отряд развернулся и помчался к шалашам у подножия холма.
Рават и Дольтар поспешно вернулись в деревню. Их тут же окружили крестьяне и солдаты. Сотник одним жестом утихомирил собравшихся и коротко рассказал, как обстоят дела.
– Это все, – закончил он, после чего добавил: – Посоветуйте. Я хочу знать ваше мнение.
Сначала все молчали.
– Ловушка, господин, – наконец сказал Дольтар. – Стоит нам высунуть нос из деревни, как нас перебьют!
Словно по сигналу, все одновременно заговорили. Крестьянки подняли вой, мужчины о чем‑то расспрашивали, Астат кричал на Дольтара…
Рават поднял руку.
– По твоим словам, Дольтар, – сказал он, когда наступила тишина, – они перебьют нас сразу, как только мы выйдем из деревни. Значит, если мы никуда не пойдем, то остаемся живы? Но помощи не будет… Стало быть, придется держаться, сколько бы раз нас ни штурмовали. Так по‑твоему?
Старый солдат в гневе стиснул зубы.
– С ними, господин, можно только топором, – упрямо проговорил он. Зачем им нас отпускать?
Снова поднялся ропот. На сей раз сотник позволил людям выговориться.
– Хватит, – спустя некоторое время сказал он.
И подождал, пока шум снова утихнет.
– У них нет никаких причин сражаться за то, что они могут получить даром, – объяснил сотник. – Мы храбро оборонялись и дальше будем обороняться точно так же. Но им не нужны наши трупы. Для них куда важнее жизни собственных солдат. Если можно быстро и без потерь завладеть желаемым, зачем терять своих товарищей?
– Никто никогда… – начал неугомонный Дольтар.
– Подожди, Дольтар, я еще не закончил… Они отдали нам Дорлота.
– Чтобы подкупить… обмануть! – взорвался топорник.
Часть людей согласились с ним.
– Вы видели ту стаю? Ту, что проехала мимо деревни? Они возвращались после битвы. Раны вехфетов заметили?
С разных сторон посыпались утвердительные возгласы.
– Астат, – обратился сотник к лучнику. – Что это были за раны? Знаешь?
– Да, господин, – подтвердил тройник.
– И я тоже знаю. Очень не хотелось в это верить… Но теперь я поверил. Алерцы иногда сражаются друг с другом. Вот что происходит. Эти, там, Рават показал на холм, – хотят, чтобы мы ушли отсюда, и я на их месте добивался бы того же. В любой момент здесь может разыграться битва. Им не больно‑то хочется сражаться, оставив за спиной вражескую деревню. И у них нет никакого желания тратить на нас воинов, поскольку бойцы и так им нужны. Причем очень, очень нужны.
– Но зачем, ваше благородие? С кем они сражаются? – тупо спросил кто‑то из крестьян.
– С Золотым Племенем, – объяснил сотник. – Вехфеты пострадали от лап золотых… Я сотни раз видел такие раны. У наших коней.
Снова поднялся шум.
– Хватит! – отрезал сотник. – Я решил. У нас есть шанс. Пусть один из ста, в любом случае это больше, чем если мы останемся. Уходим! распорядился он, обращаясь к своим солдатам. – И вы тоже, – сказал он крестьянам. – С собой брать только оружие и провизию. Перевернуть несколько повозок, быстро! – Он показал на торчащую в заграждении тяжелую, неуклюжую телегу. – Уложить туда раненых, запрячь волов, и вперед. Все!
Легионеры тут же подчинились его приказу, и первым двинулся с места Дольтар. Мрачный, разгневанный, он предчувствовал беду, но Дольтар был солдатом. Он получил приказ и немедленно поспешил его исполнить. Этот пример подействовал на других. И очень кстати. Крестьянам вовсе не хотелось бросать свое имущество. Поэтому во время спора они беспрестанно поглядывали на Дольтара, ведь тот возражал больше всех. Но Дольтар готов был спорить лишь до тех пор, пока это позволяет командир.
Рават бросил взгляд на шалаши под холмом, потом какое‑то время следил за перемещениями алерских отрядов. Сомнений не оставалось: воины сворачивали осаду деревни, но одновременно формировали новые отряды, привлекая в них даже землекопов.
Сотнику пришло в голову, что, если Дольтар все же окажется прав, беспомощную, неловкую толпу из солдат и крестьян перережут в мгновение ока…
Рават отогнал кошмарное видение. Сейчас важно быть уверенным в себе. Чем торчать в этой… могиле, лучше уйти, хоть какой‑то шанс выжить.
Он обернулся и посмотрел на деревню. Сожженные дома, убогие заграждения… Всюду виднеются следы битвы. На «улице» что только не валялось: брошенное оружие, какие‑то тряпки, ведра и лохани для тушения пожаров, груды соломы и поленьев, подготовленные в качестве горючего материала на случай ночного штурма… Посреди всего этого бегали куры, ходили здоровые и ползали раненые. Ноздри уже привыкли к смраду алерских трупов, начавших гнить возле деревни. Своих похоронили, но слишком неглубоко и кое‑как, где попало… Жуткое зрелище представляли собой дети: необычно тихие, грязные, часто окровавленные. Не было ни мгновения, чтобы из какого‑то закутка не доносился плач младенца…
В полутора десятках шагов от Равата стояла группка крестьян. Сотник прочитал в их глазах нечто зловещее и понял, что неприятности еще не кончились… Эти люди, обороняя деревню, полагали, что защищают свое имущество. Но теперь они знают, что речь идет только о жизни и смерти.
Но знают ли?
Сотник вдруг начал опасаться, что крестьяне подойдут к нему и потребуют чуда… Не прошло и мгновения, как они действительно подошли и потребовали невозможного.
– Ты собирался защищать нас, господин, – сказал один из них.
Рават заглянул ему в глаза и смотрел до тех пор, пока крестьянин не отвел взгляд.
– Что это? – спросил он, показывая на скотный двор.
Все обернулись. Мимо мужчин, отчаянно пытающихся освободить застрявшую в самом низу баррикады повозку, шли какие‑то женщины, таща на веревках коров. Чуть дальше из хлева выгоняли свиней, которые с визгом разбегались в разные стороны. Двое стариков, женщина и несколько ребятишек пытались снова собрать их в стадо.
– Все это должно остаться здесь, – сказал сотник не терпящим возражений тоном. – Кур зарезать и привязать к повозкам. Никакой скотины! Если алерцы увидят, что мы все это с собой тащим, то мгновенно нападут и перережут нас! Как думаете, с какой скоростью мы поползем?! – неожиданно взорвался он. – С коровами и свиньями? Вы хоть представляете, что сейчас делается в степи?! Думаете, почему нас отпускают? Чтобы мы до завтрашнего утра выводили из деревни свиней?! – Дались ему эти свиньи… – И гоняли их между алерскими стаями?! Марш отсюда телегу вытаскивать! Я должен был вас защищать, вот и защищаю, и только благодаря тому, что я здесь, вы еще носите на плечах свои дурные головы! Вытаскивать телегу! Все! – разъяренно закончил он.
Из‑за укреплений донесся протяжный, грозный крик. Рават рассерженно обернулся и увидел воина, с которым вел переговоры. Алерец показывал на солнце. Не ожидая ответа и не замедляя бег животного, он промчался в пятидесяти шагах от заграждений и понесся дальше, к одному из самых крупных, быстро передвигающихся отрядов. Рават снова повернулся к крестьянам, но увидел лишь быстро удаляющиеся спины. Он скрипнул зубами, выгоняя остатки злости, и пошел туда, где мелькнула маленькая фигурка Эльвины. Девушка набирала воду из колодца.
– Где Дорлот? Выживет? – тревожно спросил сотник.
– Не знаю, господин, – ответила обеспокоенная лучница. – Агатра, господин… Она этого не переживет. А я…
– Иди, – сказал Рават. – Вода для него, да?
– Да, господин, – кивнула она, шмыгнув носом и чуть не плача.
Сотник вздохнул. Женщина на войне…
– Ладно, давай навестим его, – промолвил он.

6

Небольшой отряд, во главе которого покинула заставу Тереза, был, однако, не просто усиленным патрулем. Взяв с собой десятку конников в полном составе, Тереза двинулась прямо туда, куда несколько дней назад ушел Рават. Она прекрасно понимала, что никаких следов не найдет, так что выбранное направление было ничем не лучше любого другого… Отряд сотника мог находиться где угодно. Даже не слишком утомляя пехотинцев, Рават мог преодолевать по пятнадцать миль в день. А то и по двадцать, если по каким‑то причинам ему пришлось спешить… Скорее всего Рават еще находился на территории, подконтрольной Эрве. Но многое зависело от стаи, которую он преследовал или от которой бежал.
Да что же такое происходит в степи?
Относительно распоряжений, присланных из Алькавы, Тереза придерживалась того же мнения, что и Амбеген, хотя никакими соображениями они друг с другом не делились. Что бы в действительности ни происходило, идея бросить заставу казалась Терезе неразумной и глупой. В Алькаве, похоже, совсем голов лишились. Тем не менее из письма следовало, что в нынешние дни путешествовать по степи, мягко говоря, рискованно. Многотысячные алерские силы перемещаются не вслепую, наверняка рассылают во все стороны патрули и передовые отряды. В любой момент она может наткнуться на один из таких отрядов. Однако ничего подозрительного пока не происходило, степь была спокойна как никогда. Подсотница с трудом могла представить, что где‑то там, куда не достигает ее взгляд, передвигаются огромные, грозные полчища. Впрочем, их она не боялась… Они наверняка медлительны и неповоротливы, состоят в основном из пехоты, поскольку вехфетов у Серебряных Племен слишком мало, чтобы составить отряд больше чем в сто с небольшим голов.
Тереза скорее опасалась встречи с вооруженным патрулем или с каким‑нибудь большим разведывательным отрядом, наверняка состоящим из всадников. Большая армия может ловить конницу сколько угодно. Все равно что медведь попробовал бы поймать мышку – той пришлось бы самой влезть ему в пасть. Однако компактный, подвижный отряд – совсем другое дело. Кони превосходят вехфетов в скорости, но уступают в выносливости. И им нужен сон, так же как и людям. Тереза знала, что, если сразу не собьешь со следа алерскую погоню, можно в конце концов угодить в окружение. Конь умрет от усталости, а вехфет будет бежать и бежать…
Поэтому Тереза намеревалась воспользоваться возможностью, которую представил ей комендант, причем совершенно спокойно, без каких‑либо угрызений совести. Она собиралась послать гонца с просьбой о помощи. Имея рядом с собой всех конников, можно даже попытаться провести разведку боем: встреча с алерским патрулем вовсе не значит, что нужно драпать со всех ног. Напротив, Тереза могла позволить себе двинуться в сторону предполагаемых полчищ. Только таким образом у нее оставался шанс вытащить Равата из передряги, если, естественно, он в эту передрягу угодил. Ведь он тоже мог не бояться большого, медленно передвигающегося войска. Трудно не заметить тысячную орду, даже если не знать о существовании таковой. А если Рават сражался, бежал или вынужден был искать укрытия, значит, речь идет о не слишком больших, но подвижных стаях… Авангард или разведывательные отряды основных сил.
Патрули, которые вышли вместе с ней, должны были вернуться на заставу вечером. Вряд ли рассудительный Амбеген пошлет вторую половину конников в рискованную ночную разведку; скорее, полагала Тереза, он ограничится усиленными пешими патрулями, расставив их в непосредственной близости от заставы, а конников пошлет лишь на следующее утро. Она все распланировала так, чтобы ее гонец прибыл в Эрву незадолго до рассвета. Тогда ему не потребуется ждать возвращения патрулей, чтобы привести к Терезе всю оставшуюся конницу.
Но все получилось совсем иначе…
Перед выездом с заставы Тереза тщательно объяснила командирам патрулей, какой путь намерена избрать и где скорее всего остановится на ночлег. Если появятся какие‑то известия от Равата (или объявится он сам вместе с отрядом), ей немедленно сообщат… И сейчас, глядя на двоих мчащихся следом за ней всадников, Тереза в очередной раз убедилась в том, сколь полезно продумать все заранее…
– Наши, – сказал один из тройников.
На фоне заходящего солнца фигуры были едва различимы. Еще мгновение назад она сомневалась, уж не алерцы ли это на вехфетах…
– А тебя никто не спрашивал, – отрезала она. – Два наряда ночью. Вернуться в строй.
Солдат отошел.
– Всем ждать.
Она сжала ногами бока лошади и мелкой рысью двинулась навстречу всадникам. Вскоре она узнала одного из своих разведчиков. Потом увидела лицо второго легионера и не смогла удержаться от вскрика:
– Рест!
Солдаты остановились прямо перед ней. Бока измученных коней тяжело вздымались и опадали. Шея десятника, служащего под началом Равата, была перевязана грязной, пропотевшей и окровавленной тряпкой. На щеке и возле самого рта на ободранной коже блестели свежие струпья. Он шепелявил. Тереза заметила, что у него недостает двух зубов.
– Я гнал изо всех сил, госпожа… – прохрипел он.
Она отцепила от седла флягу с водой и подала ему. Рест жадно приник к горлышку.
– Ну? – нетерпеливо спросила она.
Солдат отнял флягу от губ и перевел дыхание. Коротко, но с явным усилием он изложил ей все случившееся вплоть до того момента, как он расстался с сотником и остальным отрядом.
– А что дальше?
– Мы сражались, госпожа… Потеряли вьючных, потом начали падать верховые. Нас осталось двое… Ночью мы от них оторвались. И сейчас наткнулись на патруль. Я взял коня у солдата, и мы помчались за тобой, госпожа. А те – на заставу.
– Не знаешь, что с сотником?
– Нет, госпожа. Мы должны были встретиться в Трех Селениях. Не удалось.
– Не удалось… – язвительно повторила она. – Ну ладно. Хочешь вернуться на заставу?
– А ты тоже возвращаешься, госпожа?
– Это я тебя спрашиваю.
Солдат помолчал, словно пытаясь прочитать на ее лице то, чего она не сказала вслух.
– Я предпочел бы в Три Селения, госпожа…
– А справишься? – Она показала на окровавленную тряпку.
Он размотал повязку и отбросил в сторону. Шея выглядела еще хуже, чем лицо.
– Да что там… – сказал он. – Чуть зацепило. Это не в бою… В темноте, в лесу, когда убегали.
Чуть зацепило… Она представила себе низко висящий сук, вышибающий всадника из седла.
– Хорошо, Рест, – неожиданно мягко сказала она. – Присоединяйся к остальным. Командовать тебе, там только солдаты и тройники. Ты тоже присоединяйся, – кивнула она второму легионеру. – Пришлите сюда гонца.
– Есть, госпожа!
Солдаты рысью двинулись к стоящей в отдалении группе. Нахмурив брови, она смотрела прямо на красный шар солнца – долго, пока не заболели глаза. Потом отвела взгляд. Черные пятна плясали перед ней.
Вскоре появился гонец гарнизона. Наклонившись в седле, она протянула руку и похлопала великолепного жеребца по шее. После чего обратилась к курьеру.
– Видишь те березы? – показала она рукой. – Я буду там, на краю леса. Попроси коменданта, пусть даст всех конников, всех до единого. Они нужны мне этой же ночью, как можно скорее. Вьючных животных – обычное количество, но, кроме того, пусть даст несколько запасных лошадей, под седлом. Ясно?
– Так точно, госпожа.
– Подожди. Скажи коменданту, что я не стану зря губить людей. Равата я вытащу, если не придется платить за это слишком высокую цену. Повторишь мои слова в точности. Понял?
– Так точно, госпожа.
– Подожди. Еще скажешь, что я разведаю расположение алерцев и поеду прямо в Алькаву. Ясно?
– Так точно, госпожа.
– Повтори.
Он повторил все слово в слово.
– Отлично. Гони.
Она долго смотрела ему вслед.

7

Алерцы сдержали слово, но не совсем так, как хотелось бы Равату. Он долго размышлял над тем, какое направление избрать, покинув деревню: двигаться в сторону Алькавы, Эрвы или селений, где можно оставить изгнанников. Толпа крестьян начинала его обременять, и он хотел как можно скорее их пристроить… хоть куда‑нибудь.
Оказалось, однако, что вопрос выбора пути придется отложить до следующего дня. Пока что дорогу выбирали алерцы… И Рават понял: речь идет не только о том, чтобы избавиться от неудобного «гарнизона» деревни. Серебряным воинам нужно, чтобы он двинулся вперед, через степь. Его направили туда, откуда вернулась истерзанная стая… Вероятнее всего, прямо навстречу приближающимся золотым.
Пытаясь обуздать душившую его ярость, Рават в то же время, будучи солдатом, вынужден был признать, что это хороший ход. Вступив в бой с Золотым Племенем, он ослабит силы врага, что сыграет на руку серебряным. Кроме того (а возможно, это и было первопричиной), золотым бестиям знакомы мундиры легионеров. Присутствие армектанского войска, пусть и состоящего из нескольких раненых солдат, может заставить Золотое Племя повернуть назад.
Эскортируемые крупными алерскими силами, они тащились до самого захода солнца. Волы с трудом тянули тяжелые повозки, на которых уложили раненых. Но не только повозки замедляли передвижение. Ничто не могло помешать крестьянам забрать из деревни столько скарба, сколько можно было унести. Сотник даже пожалел о том, что запретил гнать с собой коров и свиней. Те, по крайней мере, шли бы сами… Бесчисленные черепки, какие‑то мешки, ящики, наполненные неизвестно чем, – все это ходить не умело. А потому ехало на крестьянских спинах… Уже перед заходом Рават начал совершенно всерьез подумывать о том, что эти шатающиеся от усталости люди скорее бросят в степи собственных детей, только бы и дальше тащить свою рухлядь. Оглядываясь назад, он видел широкую полосу истоптанной травы, выдавленные в земле следы колес и множество потерянных пожитков.
В течение последних нескольких дней он переживал самое кошмарное в своей жизни приключение и теперь мечтал лишь об одном: послушаться, наконец, мудрого Амбегена и приложить все усилия к тому, чтобы получить право самостоятельно командовать заставой. Впрочем, какие там усилия… Ему всего‑то нужно послать рапорт, а потом спокойно ждать, когда освободится соответствующая должность. Коменданту Восточных Округов всегда не хватает опытных людей. Рават получит свою заставу и будет сидеть там… сидеть… сидеть… Пусть кто‑нибудь другой носится по полям и прыгает через голову, пытаясь сколотить отряд из всякого сброда… Пусть кто‑нибудь другой объясняет крестьянам, что, когда речь идет о твоей жизни, тащить с собой деревянную миску и лохань нет никакого смысла. Все это веселье Рават оставит другим. А сам засядет на заставе. Зимой, когда набеги алерцев становятся реже, он привезет себе жену. Они будут вместе два, а то и три месяца. Жизнь у них как‑то не складывалась… Может, когда он наконец отслужит свое и в звании надсотника станет комендантом городского гарнизона где‑нибудь в центральном Армекте или в Дартане… Может быть, тогда? Нельзя вечно бежать от самого себя. Рават постепенно начинал понимать это.
Он посмотрел на небо. Солнце заходит… Рават позвал Астата и показал на край леса.
– Останавливаемся на ночлег! – крикнул он.
Потом бесстрастно посмотрел на алерцев. Те, похоже, не знали, как реагировать на то, что сопровождаемая ими группа углубляется в лес. Как быстро все меняется, подумал Рават. Еще день или два назад, увидь он толпу крестьян и солдат, эскортируемую алерской стаей, решил бы, что свихнулся.
Алерцы развернули вехфетов и двинулись прочь. Часть стаи ушла на северо‑восток. Наверняка на разведку…
Неуклюже и шумно крестьяне устраивались на ночлег неподалеку от края леса. Рават подозвал Дольтара, который лучше всех умел договариваться с крестьянами (топорник сам был родом из похожей деревни), и поручил ему навести порядок. Но честно говоря, у Равата возникло странное чувство бесполезности любых действий. Ничем хорошим это не закончится. Бессмыслица какая‑то… Пройдет ночь, наступит рассвет. Поход по степи продолжится со скоростью пять, может, шесть миль в сутки. Если бы Рават стоял во главе одной лишь конницы – свежего отряда, только что вышедшего с заставы, – еще можно было бы задуматься о том, как добраться степью и лесом до Эрвы или Алькавы… Но вокруг кишели серебряные отряды, и отнюдь не все из них знали о договоре, который он заключил, покидая деревню. Мало того, где‑то поблизости бродят золотые… Будучи солдатом, он больше опасался Серебряных Племен. Но в данной ситуации Золотое Племя столь же опасно, если не опаснее. Темнота не защищала; золотые алерцы обладали необычайным чутьем, умели выслеживать добычу, подобно псам. Для золотых выследить ночью смердящую толпу крестьян – пустячное дело.
Во всю глотку разорался младенец. Мать кормила его грудью, но поссорилась с мужем или, возможно, с братом. Чутье? Оно даже не потребуется…
Все еще сидя в седле, Рават остановился у большого толстого дерева. Хотелось опереться лбом о шершавый ствол и остаться так до утра. А может, и навсегда.
К нему подошел Астат.
– Нам не уйти, сотник, – сказал он.
– Вижу, – последовал глухой ответ.
Лучник нерешительно переминался с ноги на ногу.
– Ну? – спросил Рават. – Знаю, посты… Назначь… а впрочем, сколько нас? Пятеро? И это вместе с лучниками… Значит, все дежурим всю ночь. Раненых не поставишь ведь.
Никогда еще Астат не видел командира в подобном расположении духа. Хотя сам он чувствовал себя не лучше.
– Нет, господин. Я вовсе не о том думаю.
– А о чем?
Солдат молчал.
– О чем, Астат? – вяло поторопил его сотник.
– О том, как вернуться на заставу, господин.
– Так ведь мы и возвращаемся.
Лучник покачал головой.
– Мы… – Он не знал, как лучше выразиться. – Мы служим в легионе, господин. В Армектанском Легионе. Мы здесь для того, чтобы… чтобы сражаться, господин.
– О чем ты, Астат?
– Ты знаешь о чем, господин! – бросил солдат, неожиданно резко и громко. – Хорошо знаешь! Я не могу за тебя решать!
Рават хотел его приструнить, призвать к порядку, но у него уже не было сил. Он закрыл глаза и, сгорбившись, неподвижно застыл в седле.
Легионер повернулся и ушел.
Рават сидел в седле.
Какое‑то время спустя он спешился и ослабил упряжь. Коня жаль. Бедную животину уже несколько дней как не расседлывали… Вот и сегодня не будет покоя. Ему нужен конь, готовый к сражению. Рават опасался, что когда наконец снимет чепрак и заглянет под потник, то увидит вместо шкуры одну огромную рану.
– Прости… – шепнул он на ухо коню.
На краю леса уже сгущались сумерки. Ведя коня на поводу, Рават услышал голос одного из крестьян:
– Господин… я… значит… Мы знаем, господин, что ты нас защитил… Только дома нашего жаль, господин.
Сотник узнал крестьянина, который пытался упрекать его в деревне. «Ты должен защищать нас, господин» – так он тогда сказал. А теперь, похоже, пытался извиниться.
В одной руке крестьянин держал деревянную миску, в другой – ложку. В миску был накрошен хлеб, перемешанный с холодным бульоном. Откуда у них бульон?.. Медленно, осторожно мужчина кормил тяжело раненных крестьянина и лучника. Подошла какая‑то женщина, отобрала ложку и миску и начала кормить сама. Крестьянин, присев на повозке, необычно заботливо поддерживал головы раненым.
Ситник отошел, потупив взгляд. Он не мог предать этих людей.
Но и защитить тоже не мог. Никого ему не защитить – это уже ясно.
Ночь прошла спокойно.
Перед самым рассветом посеревший от бессонницы Рават ощутил внезапный прилив энергии. Он готов был действовать, хотя за последние дни спал всего лишь пару часов и от усталости едва держался на ногах. Немногим лучше выглядели солдаты. Лишь Эльвина хоть как‑то отдохнула… поскольку заснула на посту и ее разбудили только утром. Теперь ей было стыдно глядеть товарищам в глаза. Но сотник пришел к выводу, что раз ничего не случилось, то даже и лучше, что в отряде появился хотя бы один выспавшийся солдат. Тем более что такой солдат очень нужен.
Сначала Рават навестил раненых. Двое крестьян и один солдат ночью умерли, остальные чувствовали себя хорошо. У кота дела обстояли хуже, много хуже. Рават уже осматривал его рану, но сейчас еще раз тщательно проверил ее. Гибкие кости вроде не пострадали, но спина и лопатка выглядели далеко не лучшим образом; кроме того, кот был основательно избит. До сих пор Дорлот не произнес ни слова, и сотник мог лишь догадываться о том, что произошло. Наверняка кота выследила в степи какая‑то стая и сумела догнать на вехфетах. Рана выглядела так, словно ее нанесли копьем, а потом, с воткнутым под лопатку наконечником, кота некоторое время волокли по земле. Сломанный хвост явно причинял ему немалую боль, но это так, пустяки. Главное, рана от копья начала гнить. Гангрена…
У помрачневшего Равата не хватило сил сообщить об этом лучницам. Но Агатра все знала. Опытная легионерка повидала за свою жизнь немало ран. Сотника удивило, даже несколько встревожило ее невозмутимое спокойствие.
– Чему быть, того не миновать, – тихо промолвила она. – Он умрет, да? Но я думаю, господин, он не хотел бы умереть… от старости. Господин, он ведь был хорошим солдатом, правда? Скажи. Он ведь сделал все, что мог…
– Он и сейчас хороший солдат, Агатра, – сказал сотник, уходя.
Лучница коснулась покрытой шерстью кошачьей головы.
– Да, господин, – проговорила она без тени надежды.
Рават подозвал Эльвину.
– Сегодня твоя очередь, малышка, – произнес он, пытаясь стряхнуть с себя подавленное настроение, в которое его повергла близкая смерть разведчика. До сих пор он сам не сознавал, сколь сильно любил Дорлота. Поедешь в Алькаву. Возьмешь моего коня.
От изумления и ужаса девушка вытаращила глаза.
– Я… – выдавила она. – Я… господин…
– Ты солдат, Эльвина, – спокойно, но сурово сказал сотник. – Как только все закончится, я отправлю тебя в гарнизон в Рапе. Там целых полсотни лучниц. Ты немного придешь в себя и, может, когда‑нибудь вернешься сюда, ко мне. Стреляешь ты не хуже, чем Астат и Агатра, только они служат в легионе уже несколько лет. Ты будешь самой лучшей, малышка, мне нужен такой солдат. Но сначала спаси наши жизни. И свою жизнь тоже.
Девушка немного опомнилась:
– Но как, господин? Я же никогда… я не доберусь до Алькавы!
– Отсюда поедешь прямо на северо‑восток. Никуда не сворачивая. Выйдешь к Алькаве, а если нет, то к реке. А потом просто вдоль реки. Я здесь единственный на коне, но ехать не могу. Из лучников ты лучше всех держишься в седле. Мы останемся здесь, Эльвина. Здесь, в этом лесу. И рано или поздно до нас доберутся эти твари. Если только ты не приведешь помощь. Ну, все. Собирайся в путь.
Девушка ушла. Рават приказал сворачивать лагерь и перенести его как можно дальше в глубь леса. Повозки должны были двигаться до тех пор, пока это возможно.
Отдав все распоряжения, сотник лично подготовил коня. Он прекрасно понимал, сколь невелики шансы девушки. Тем не менее шансов этих было куда больше, чем у тех, кто останется здесь, в самом центре захваченной врагом территории.
Остается лишь сидеть и ждать, когда на них набросятся алерцы…
Точно так же он думал, отправляя на разведку Дорлота. Он вздрогнул и помрачнел, чувствуя дурное предзнаменование… Одного солдата он уже послал на верную смерть. И теперь посылает второго.
Медленно, тщательно Рават укоротил стремена до длины ног девушки. Когда она села в седло, он поправил их немного.
Оглянулся на крестьян, уходивших все дальше в лес. Они почти исчезли за деревьями.
– Езжай, малышка, – тихо, почти трогательно проговорил он.
Девушка не знала, что сказать. Все ее товарищи сгрудились вокруг и смотрели на нее. Агатра, сидящая на повозке с ранеными солдатами, махнула рукой:
– Езжай, Эльвина.
Девушка выехала из леса и неуверенно пустила коня рысью. У Равата перехватило дыхание. В руках этого неумелого наездника судьба стольких людей…
Эльвина была уже далеко, когда он повернулся и сказал:
– Выходим.
Управлявший волами лучник начал маневрировать тяжелой повозкой. Рават еще раз бросил взгляд на степь – и увидел золотых алерцев.
Они появились из леса – того самого, что служил укрытием его людям. Несколько тварей бросились в погоню за одинокой фигуркой в степи. Увидев их длинные, плавные прыжки, Рават понял, что у девушки нет никаких шансов.
В мешочке с удачей, который Непостижимая Госпожа держала для сотника, давно уже ничего не осталось…
Он негромко крикнул, останавливая своих солдат. Вскоре они стояли рядом – бессильные, как и он сам.
Из леса появлялись все новые уродливые фигуры, то неуклюже покачивающиеся на коротких, сгибающихся назад ногах, то быстро и ловко передвигающиеся на четырех конечностях, опираясь на длинные передние лапы. Тела покрывала жесткая рыжая шерсть. С расстояния в четверть мили нельзя было разглядеть какие‑либо детали, но солдаты Равата не раз видели подобных тварей, а потому легко могли представить выражение темных плоских морд с широкими ноздрями и оскаленными зубами, среди которых выделялись длинные острые клыки.
Орда полузверей обнаружила следы людей и повозок.
– Господин! – воскликнул Дольтар.
Там, где они стояли, тянувшийся с юга на север лес резко изгибался; его стена уходила прямо на северо‑запад. Среди деревьев виднелись просветы, и Дольтар указывал рукой именно в ту сторону. Оттуда приближались несколько десятков наездников на вехфетах…
События в степи развивались стремительно. Тяжело дыша от возбуждения, солдаты смотрели то на золотую стаю, вынюхивающую следы, то на трех тварей, бегущих за Эльвиной, то опять на серебряных воинов и, наконец, вдаль, где появился еще один крупный отряд! Заметив серебряную стаю, может, золотые откажутся от преследования юной лучницы. И, может быть…
Но нет, ибо Агатра вдруг прошептала:
– Это… это наши.
Рават схватил ее за плечо:
– Что ты сказа… Алькава?!
Лучница покачала головой:
– Нет, не Алькава. Наши, господин! Верхом на каштановых.
Коней для застав подбирали по масти. В частности, и для того, чтобы конные отряды легко могли узнать друг друга издалека. Но в Алькаве кони были гнедыми, и с такого расстояния их легко спутать с каштановыми!
Агатра, словно услышав мысли Равата, развеяла последние сомнения:
– Гривы у них не черные… Смотри, господин, они приближаются, разве ты сам не видишь?
Да, сомнений быть не могло.
Следом за серебряной стаей мчалась полусотня конных лучников из Эрвы!
– О Шернь, нет… – пробормотал Рават.
Серебряная стая только теперь заметила, что ее преследуют. Воины развернули вехфетов, и Эльвина лишилась последнего шанса на спасение. Не осталось надежды и на то, что серебряные нападут на золотую стаю. Какая бы из сторон ни проиграла, людям это пошло бы только на пользу. Ведь победители тоже понесли бы потери. Где двое дерутся…
Но похоже, выиграло в данном случае именно Золотое Племя…
Рават с болью в сердце наблюдал, как его конники демонстрируют все, на что способны. Он знал, кто ими командует. Стиль Терезы. Даже он, верхом на мчащемся во весь опор коне, не смог бы столь точно рассчитать расстояние, скорость – свою и противника, выбрать место столкновения… Алерцы неслись сломя голову, желая подавить противника быстротой и вдвойне превосходящей численностью. Равату показалось, что он услышал далекий, резкий звук свистка… Двигаясь быстрой рысью, армектанская конница распалась на две равные группы и плавно разошлась в стороны, вынуждая стаю резко изменить направление. Среди алерцев, которые были не в силах управиться с быстро бегущими вехфетами, возникло некоторое замешательство.
Снова завибрировал отрывистый, высокий свист, и окружавшие алерцев отряды снова разделились: половина всадников продолжала обходить стаю, но уже галопом, в то время как вторая половина, все той же рысью, возвращалась на середину поля, навстречу другому такому же отряду… Отряды плавно соединились. Серебряное Племя во второй раз увидело перед собой атакующих всадников, а с флангов стаю обходили конные лучники, натягивая на полном скаку луки! Куда бы алерцы ни направили свой удар, за их спиной обязательно окажется какой‑нибудь отряд. Стая разделилась, вернее, бросилась врассыпную. Сложные маневры конницы были делом невероятно трудным, перед лицом врага это могли позволить себе лишь прекрасные командиры, имеющие под своим началом превосходно обученных солдат!..
В распавшийся строй противника армектанцы врезались, словно огромный железный кулак. Отряды с флангов стремительно налетели, потом отскочили в степь, увлекая за собой одиночных наездников, снова развернулись, смели часть алерцев и соединились с основной группой, которая, напав на алерцев спереди, прошла сквозь стаю, словно через груду перьев.
Поглощенный картиной молниеносного, мастерски разыгранного сражения, Рават почти забыл о золотых. Он посмотрел в другую сторону и увидел огромную свору, идущую по следу повозок.
– Выходим из леса! – крикнул он. – К нашим! Им нужна помощь! Астат! Бегом!
Лучник помчался к северному краю леса. Сотник еще раз бросил взгляд на Золотое Племя, потом на горизонт, куда убегала от неминуемой смерти маленькая Эльвина…
И бросился за Астатом.
Разбитая серебряная стая разбегалась во все стороны. Часть воинов вынырнули из‑за деревьев и увидели золотых. С неразборчивыми воплями наездники на вехфетах помчались прямо на восток. Вскоре к ним присоединились другие беглецы. Равату вспомнилось собственное сражение, когда он разделался с передовой стражей, не зная о скрывавшемся за лесом противнике. Теперь тот же самый сюрприз ожидал Терезу! Богиня Арилора, развлекаясь, очертила круги, по которым теперь бегают ее несчастные жертвы… Два сражения… Сначала Дорлот, а потом Эльвина – ее он тоже послал на верную смерть…
Золотые твари сбились в большую плотную стаю. За серебряными погоню не послали, но и по следу людей не пошли. Рават догнал Астата, бежавшего вдоль северного края леса. Размахивая руками, лучник пытался привлечь внимание конников из Эрвы, которые маленькими группками преследовали одиночных алерцев. Рават сорвал с шеи небольшой роговой свисток и подал высокий, отрывистый сигнал: «Ко мне!»
Натасканные на тренировках конники разом прекратили погоню за недобитыми серебряными и дружно помчались к краю леса, прежде чем успели понять, кто их зовет. Когда же легионеры увидели Равата, отовсюду раздались радостные, изумленные крики. Один за другим солдаты подъезжали к нему, чтобы поприветствовать.
Сотник лихорадочно высматривал Терезу и наконец увидел ее рядом со всадником на курьерской лошади. В атаке гонец не участвовал – лишь теперь появился на поле боя, ведя собственную битву с целым табуном вьючных и запасных коней. Направлявшаяся к гонцу подсотница остановилась на полпути, словно не веря, что и в самом деле услышала звук офицерского свистка. Пришпорив коня, она галопом поскакала туда же, куда и все.
Услышав свисток, Тереза почувствовала, как застучала кровь в висках. Она сразу поняла, кто свистит, и теперь не знала, что делать. Тереза ощутила прилив странной, необоснованной, ненужной злости. Однако злость тут же сменилась неподдельной радостью, столь искренней, что подсотница даже испугалась. Этот прилив чувств был чем‑то большим, чем просто радостью по поводу того, что пропавший отряд все‑таки нашелся… Тереза попыталась задавить ненужные эмоции на корню, но сделать это ей не удалось, что лишь прибавило изначальной злости.
На краю леса Тереза появилась и разозленной, и обрадованной одновременно. Осадив коня, она соскочила с седла. Тереза не знала, что и сказать, почему‑то ей вдруг захотелось от всего сердца обнять сотника, и вместе с тем нарастало желание дать ему по морде… Пожав плечами, она отчасти сердито, но все же по‑дружески протянула ему руку. С языка ее готовы были сорваться и грубые, и теплые слова сразу.
Сотник ничего не заметил. Он набросился на нее, словно желая наказать неизвестно за какую провинность. Ошеломленная, Тереза не могла понять, в чем дело.
– Коня! – метался Рават. – Золотые за лесом, а в лесу у меня крестьяне… Дай мне коня! Скорее!
Неожиданно, совершенно без причины, он ударил ее в грудь:
– Ну, что стоишь?! Коня, быстро!
Растолкав солдат, Рават бросился в сторону приближающегося гарнизонного гонца. Одним прыжком оказавшись на спине оседланной лошади, он начал собирать вокруг себя солдат. Те с неподдельным энтузиазмом повиновались.
Тереза одиноко стояла на краю леса. И странная злость, и излишняя радость куда‑то бесследно пропали. Тереза поняла, что, не нужная никому, даже собственным солдатам, она может стоять так до конца. Каким бы этот конец ни был… Конные лучники из кожи вон лезли при виде любимого командира. Она привела их к нему. Теперь она не только не нужна, скорее даже мешает.
– Рест! – крикнул Рават, только сейчас заметив своего десятника. Рест!
– Здесь, господин! – послышался радостный голос солдата.
Полусотня рысью направилась туда, где делала изгиб линия деревьев. Тереза медленно подошла к своему коню и села в седло. Опустив голову, она потащилась следом за отрядом. Вскоре ее опередили несколько легко раненных солдат. Они тоже хотели сражаться под началом сотника Равата…
Конные лучники, ведомые уверенной рукой, достигли края лесного выступа, свернули на юг и увидели перед собой свору, до которой было не больше четверти мили. Солдаты инстинктивно придержали коней, тут и там раздавались удивленные, недоверчивые возгласы. Подобного солдаты не ожидали! Разгоряченный Рават велел выровнять строй.
Стая снова остановилась. Ветер донес хриплые, беспокойные голоса, удивительно напоминающие приглушенный лай крупных собак. Появившись за спинами своих всадников, Тереза увидела то же, что и они, и остолбенела.
– О Шернь, нет… – пролепетала она.
Пустив коня во весь опор, она подлетела к Равату.
– Что это?! – завопила она, задыхаясь от гнева, к которому примешивался неподдельный страх. – Что ты хочешь… Назад! – крикнула она всадникам. Кругом, марш!
– Здесь командую я! – бросил Рават.
Золотое Племя не отступало. Вид легионеров произвел на них немалое впечатление, но после минутного замешательства твари начали рычать и лаять, некоторые колотили по широкой груди кулаками, другие грозили толстыми обломками сучьев. Наконец часть стаи бросилась в атаку, увлекая за собой остальных.
Неожиданно перед мысленным взором Терезы встала ужасная картина – ее люди, растерзанные, перебитые, растащенные по степи, сожранные…
– Эй, вы! – завизжала она, обращаясь к уцелевшим пехотинцам из отряда Равата. – Там запасные лошади, берите раненых и прочь, прочь отсюда, ну же, прочь!
Рават подскочил к ней. Сбитые с толку всадники машинально попятились. Потеряв самообладание, Тереза выхватила висевшее у седла копье и древком ударила Равата по голове – столь сильно, что тот свалился с коня.
– Сотник ранен, командую я! – хрипло крикнула она. – Берите его! Назад, все назад!
Золотая стая неслась все быстрее.
Рест и второй десятник спрыгнули с коней, совместными усилиями усадили полубессознательного сотника верхом и, снова вскочив в седла, с обеих сторон подхватили висевшие поводья.
– Рест, ты командуешь! – металась подсотница. – Полусотня, назад! Рысью – галоп – марш!
Солдаты без промедления повиновались. Тереза въехала в лес. Астат, Агатра, какой‑то лучник и Дольтар тащили к северному краю леса двоих тяжело раненных солдат, снятых с повозки. Агатра несла завернутого в тряпки, не подающего признаков жизни кота. Подсотница наклонилась в седле и с помощью Астата посадила перед собой одного из тяжелораненых. Одновременно она заорала во все горло, призывая к себе гонца с запасными лошадьми. Наконец он появился среди деревьев. Солдаты помогли полуживому, раненному в живот лучнику сесть на какую‑то лошадь, а затем и сами оказались в седле.
– Вперед! Дольтар! – вопила Тереза.
– Нет, госпожа, – сказал топорник, здоровой рукой сжимая свое оружие. В лесу крестьяне со своими бабами и детьми… Мы с сотником говорили им, что…
Не закончив, он повернулся и пошел защищать крестьян, которых они предали.
– Дольтар!
Стая с хриплым лаем и рычанием ворвалась в лес. Из‑за поворота появилась вторая большая орда, мчавшаяся следом за уходящими всадниками. Тереза пришпорила коня и пустила его с места в галоп. Твари были совсем рядом. Отчаянно подгоняя животное, она боялась оглянуться, поскольку знала, что ближайший алерец не более чем в десяти шагах за ее спиной. Она могла поклясться, что слышит хриплое, тяжелое дыхание. Еще, еще немного… Тереза про себя умоляла верного коня, чтобы тот ее спас. Ее и себя. Спас от кошмарной золотой стаи, самой крупной, какую ей только приходилось видеть. Она даже и не слышала никогда о подобных стаях.
Но солдат, лежавший без сознания поперек шеи коня, сдерживал его бег, а потом вообще начал сползать. Охваченная ужасом, Тереза изо всех сил пыталась его удержать, но он был беспомощен и тяжел… Онемевшие пальцы не выдержали. Тереза закричала. Конь споткнулся, а потом, освободившись от груза, помчался, словно выпущенная из лука стрела. Лай и рычание остались далеко позади – стая получила добычу… Пытаясь сдержать выступившие на глазах слезы, Тереза не могла оглянуться, была не в силах. Она бросила раненого легионера, своего товарища.
Бросила раненого легионера.
Впервые в жизни.
Струсила.
Бросила раненого легионера…
Тереза догоняла уходящий отряд; как пережить тот момент, когда она присоединится к солдатам? Присоединится одна… Она заплакала, сдавленно выкрикивая какие‑то обещания, что больше нигде, никогда…
А потом, когда Тереза увидела убитого коня, рядом с которым лежало бездыханное тело Эльвины, ее обещание превратилось в клятву. Оторванная от тела рука маленькой легионерки сжимала лук. Девушка приняла неравный бой с тремя золотыми алерцами.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ВРЕМЯ СДВИГА

8

Невысокие, пологие холмы покрывал лес, вернее, то, что сверху можно принять за лес. Вместо деревьев по земле струились чудовищные лианы с сотнями толстых извивающихся стеблей, из которых произрастали тысячи ответвлений поменьше, а из них – десятки и сотни других, еще меньших. Ветви переплетались, скрещивались, более мелкие врастали в более крупные… Все это, покрытое редкой, увядшей, коричнево‑желтой осенней листвой, составляло единый гигантский, спутанный в клубок организм. А под пологом этого поражающего своими размерами растения шла иная жизнь. Среди впившихся в грунт толстых, словно змеи, корней тянулся настоящий лабиринт, скрытый в вечном полумраке.
Небольшие, тесно сбившиеся рощи и леса росли неподалеку друг от друга, разделенные полосами совершенно пустого пространства. Пробитые навылет огромными корнями Сверхрастения, тернистые заросли, столь густые, что сквозь них не пробралась бы даже лисица, представляли собой мощные крепости, цель которых заключалась лишь в одном – выжить. Одеревеневшие, усеянные шипами твердые стебли по краям каждой «крепости» не просто так торчали в грунте, иначе могли бы быть отрезаны или отгрызены у корней… Прицепившись к растущим далеко в глубине деревьям‑кустам, они черпали из них соки, давая взамен защиту от пришельцев извне, в сторону которых выставляли быстро отрастающие, грозные тернистые шипы. Из середины бронированных рощиц выстреливали вверх пучки мощных гибких стеблей, вонзающихся в брюхо Сверхрастения. Когда всходило солнце, побеги, защищенные у корней колючим кустарником, затвердевали, одновременно расходясь в стороны. В переплетении ветвей появлялись небольшие щели, пропускающие желтые лучи солнечного света, и тотчас туда выстреливали слабые и уже желтеющие листья. Когда путешествующее по ощетинившимся шипами кустам солнечное пятно перемещалось в сторону, листья снова скрывались в глубине. Это была крепость, обитатели которой поддерживали и питали ее стены, взамен предоставляющие им защиту.
Лишь нечто подобное могло выжить под проклятым небом… Или нечто столь же огромное, как Сверхрастение.
Где‑то далеко в полумраке послышался топот… Галоп! Явно различались три такта. Но это не мог быть конь! Топот нарастал, земля начала дрожать под тяжелой поступью… В глубине, среди змееподобных корней, промчалось нечто огромное, могучее, словно гора, и исчезло в лабиринте перелесков. Топот быстро удалялся и наконец затих.
Тишина.
Только когда наступила тишина, стало ясно, сколь она безмерна и глубока… Здесь не шумел ветер. Не пели птицы, не жужжали насекомые… Никаких признаков жизни.
Высоко‑высоко на склоне одной из возвышенностей, возле куполообразной вершины, где спутанные ветви Сверхрастения пропускали больше света, росла еще одна тернистая рощица. Но нет! То была стена, защитное кольцо, возведенное из твердых, как железо, черных шипастых стеблей. Большое кольцо, окружающее вершину холма, словно терновая диадема. Внутри было нечто напоминающее возделанные поля. Может, весной они и были зелеными, но сейчас, поздней осенью, их чернота свидетельствовала о том, что поля мертвы. Странные угодья окружали вершину…
Внутри первого кольца находилось другое, поменьше, расположенное в самой середине. Шипастая стена заслоняла вид, однако над ней вздымались клубы серого дыма…
Возникли ворота. Именно возникли – внезапно открылись в самом центре стены. Прежде они ничем не выдавали своего существования. В пространство между внешней и внутренней стенами выехал небольшой отряд всадников, вооруженных луками и копьями. Кроме того, на всех были панцири из прямоугольных пластинок правильной формы. Богато разукрашенные, покрытые прекрасными рисунками щиты подскакивали на спинах воинов в такт шагам верховых животных.
Следом за всадниками двигались несколько пеших воинов. Ворота закрылись. Вся группа достигла внешней стены, и тотчас же появились еще несколько пеших солдат, видимо стоявших на страже. Открылись ворота во внешнем ограждении, но, как только последний из воинов выехал за пределы охраняемой территории, стена снова стала сплошной.
Сменившиеся часовые вернулись в центральный круг. Всадники направились вниз по склону холма.
Сначала они двигались по открытой, почти пустынной местности. В полумраке под ногами животных стелилась жесткая, упругая трава.
По прошествии некоторого времени начали появляться первые утыканные шипами рощи. Всадники равнодушно огибали их, но близко не подъезжали, словно опасались, что одеревеневшие острия, словно когти, схватят любого, кто окажется в пределах их досягаемости… После довольно долгого пути перед отрядом вырос новый лес – отличный от предыдущего, и не только размерами. Широколиственные, раскидистые растения выглядели нежными и хрупкими. Их густо растущие кроны едва достигали голов продирающихся через ажурные заросли всадников. Легкость и воздушность этого леса столь отличались от мрачной суровости всего прочего в этом мире, что казались здесь совершенно неуместными. Тем более необычной была осторожность, с которой всадники относились к растениям, раздвигая их в стороны, заботясь о том, чтобы ни одного не повредить…
В глубине леса обнаружилось обширное пространство, поросшее только молодыми растениями, еще более нежными и слабыми, чем деревья на окраинах. Там шла напряженная работа: десятка полтора воинов, таких же, как только что прибывшие, собирали и связывали в большие пучки срезанные молодые листья. Сразу же стало ясно, для чего нужны собираемые запасы: верховые животные начали осторожно срывать листики поменьше, придерживая зубами у основания и отделяя легким рывком. Но животные не пережевывали их, не разгрызали… Пища в неповрежденном виде отправлялась в желудок, проглатываемая вместе с большим количеством слюны.
Из зарослей вывели большое стадо, на которое стали грузить связки растений. Похоже, воины из утыканной шипами цитадели приехали только затем, чтобы дать указание своим собратьям заканчивать работу. Вскоре животных повели к краю леса.
Несшиеся большими прыжками, покрытые рыжей щетинистой шерстью существа появились неизвестно откуда. Когда воины вышли из зарослей, последовала яростная, внезапная атака. Раздались несколько громких, отрывистых возгласов, но их заглушило горловое рычание, переходящее в хриплый лай. Перепуганное стадо обратилось в бегство. Всадники в одно мгновение спрыгнули со спин верховых животных и храбро встретили нападавших. Одно из рыжих существ с разгону само наткнулось на черное копье, которое держали уверенные руки. Древко треснуло. Рыжая тварь, пробитая навылет, повалила своего убийцу на землю и могучим ударом примитивной дубины сломала ему шею, а затем с рычанием вонзила клыки в уже мертвое лицо, превращая его в кровавую кашу. Следующий прыжок был коротким и неудачным… Ломая ветви, тварь упала среди нежных кустов на самом краю леса. Из стеблей ударил белый сок. С рычанием и лаем рыжее существо начало метаться, словно сжигаемое живым огнем.
Из толпы сражающихся донесся громкий крик, узкий луч падающего сверху света блеснул на острие железного меча. Воины со щитами проигрывали, их панцири поддавались под ударами лап, сами же они гибли, терзаемые когтями и клыками. Только двое, в самой середине сражения, еще сопротивлялись. Выщербленный железный меч отрубил очередную волосатую лапу, но тут же отлетел в сторону, выбитый из руки умирающего. Почти сразу за ним упала на землю секира его товарища – крепкая железная секира, отобранная у крестьянина из армектанского селения.
Зима наступила позже обычного, зато разыгралась не на шутку. Частокол заставы оброс глубокими сугробами; внутреннее пространство неожиданно уменьшилось, ибо всюду громоздились огромные кучи снега, убранного с плаца. В комнате коменданта царил полумрак. Хотя до вечера было еще далеко, сидевший за столом крепко спал, опустив голову на руки.
Это был не Амбеген… У спящего были черные как смоль волосы и не столь широкие плечи.
Внезапно офицер вскрикнул во сне и резко поднял голову. В то же мгновение в окно, прямо в комнату, прыгнул бурый кот в голубом мундире с узкими белыми нашивками десятника.
Рават неподвижно сидел за столом, полусонно глядя на разведчика. Потом поплотнее запахнул свою короткую куртку: в комнате и в самом деле было немногим теплей, чем снаружи, только что ветер не бушевал. Недовольный неуклюжим прыжком Дорлот, сильно хромая на левую переднюю лапу, прошел под столом и сел на пол у двери, словно именно через нее и вошел. Чуть криво сросшийся хвост слегка двигался из стороны в сторону, разбрасывая приставшие к шкуре снежные хлопья.
– Кажется, я пришел не вовремя, но, увы, по делу, – промурлыкал кот. Сколько раз можно видеть одни и те же сны, комендант? Уже все солдаты об этом знают.
– Это не обычные сны, Дорлот. И тебе это прекрасно известно, – глухо ответил офицер. – То же самое снится Агатре и Астату, снилось и тому молодому парню, лучнику, до того как он погиб… Всем, кто был со мной в той проклятой деревне. Всем, кроме тебя… Холодно здесь, – рассеянно заметил он, потирая озябшие руки. – Надо бы окна починить.
– То поле боя видели многие солдаты. Не первое сражение и не последнее, – хмыкнул кот.
Дружеские чувства, которые питали друг к другу все, кто участвовал в памятном походе Равата, намного превосходили приятельские отношения, появляющиеся порой между хорошим командиром и подчиненными, – превосходили настолько, что их тщательно скрывали от служивших на заставе солдат. И дело не только в том, что пришлось пережить во время обороны Трех Селений… Источник этой дружбы заключался в чем‑то ином. Коменданту нельзя особо выделять кого‑то из своих солдат, так что положение было крайне щекотливым. Впрочем, сейчас Дорлот и Рават были одни. И кот позволил себе выказать неодобрение, чего никогда не сделал бы при свидетелях.
Поле боя под Алькавой… Рават прикусил губу: слова Дорлота пробудили горькие воспоминания.
– Сам знаешь, нам очень редко снится Алькава… – вполголоса сказал он. – Вначале еще снилась, а потом… Вот уже два месяца я сам не знаю, что мне снится… А сегодняшний сон… Это были алерцы.
– Я своих снов не помню, – сказал кот, как обычно, опередив человека, утомленного разговорами на одну и ту же тему. – И раньше не помнил, и после Трех Селений тоже. Но я принес его благородию сотнику Д.Л.Равату приказ о назначении на постоянную должность. Теперь ты комендант Эрвы, господин. Уже не временный. Насовсем.
– Откуда эта новость? – Сотник перестал потирать руки и поднялся. Гонец? Из Тора?
– Только что прибыл. Ничего срочного. Одно письмо было приказано передать дежурному офицеру, а сегодня дежурю я… Видимо, считается, что новому коменданту недостойно получить известие о собственном назначении из рук гонца, – язвительно заметил кот. – Дурацкие уставы.
– Подобный приказ должен вручить начальник назначаемого, но начальника нет, и в Торе об этом прекрасно знают, – раздраженно объяснил Рават. – Так что приказ пришел на имя дежурного… Где письма?
– Под мундиром. Я велел сунуть их туда.
Кот редко разгуливал в мундире, хотя именно так полагалось одеваться. Сейчас, однако, ему выпало дежурить, было холодно… а кроме того, мундир офицера нравился ему больше, чем мундир обычного легионера. Подпрыгнув несколько раз, он вытряхнул на пол четыре письма, из которых одно было распечатано. Рават присел, неуклюже собрал их одеревеневшими пальцами и первым делом прочитал приказ о собственном повышении.
– Ну что ж… – сказал он. – Наконец‑то. Не слишком‑то они торопились…
Лишь теперь он мог во всей полноте пользоваться своими полномочиями. Прежде всего, он получал право присваивать звания подсотников и требовать утверждения подобных назначений. Самое время. А то на всей заставе, кроме него, только один офицер – Тереза…
Рават вернулся на свое место за столом. Долго вертел в руках одно из писем, наконец отложил его в сторону и по очереди прочитал оставшиеся два письма.
– Еще одно назначение, – сказал он, поднимая одно из них. – У нас новый комендант округа, что‑то наконец сдвинулось с места. «К сведению комендантов застав Военного Округа Алькава…» – прочитал он и поднял взгляд. – Представляешь? Все еще пишут «комендантам застав»… Командование Восточных Военных Округов никак не может примириться с мыслью, что есть только один комендант и только одна застава. Тем не менее, – он отложил письмо, – Эрва повышена до главной заставы округа, и теперь это уже Военный Округ Эрва. А комендантом округа стал, естественно, Амбеген. Что ж, он того заслужил. Но не знаю, хорошо ли это. – Внезапно нахмурившись, сотник задумался, глядя в окно. – Амбеген шутить не умеет и устроит тут такую войну…
Он замолчал, помрачнев еще больше.
– И что будет, комендант? – серьезно спросил Дорлот. Было видно, что вопрос этот задан не просто так.
Рават не ответил.
Помолчав, он вернулся ко второму письму и еще раз его перечитал.
– Вот этого я не понимаю! – наконец сказал он явно со злостью. – Нет, совершенно не понимаю… И как мне поступать? Что за чушь мне посылают? Да что им известно об алерцах? Время Сдвига? Какое еще Время Сдвига? Речь явно идет о «языке», но…
– Все, с меня хватит, комендант, – сказал Дорлот, вставая и направляясь к окну.
– Я тебе дверь открою! – рявкнул сотник. – Здесь застава, а не ярмарка, где выступают акробаты… Подожди! Хватит, говоришь? Дело как раз в тебе! И твоих разведчиках.
Однако кот не собирался возвращаться на прежнее место.
– Я уже сто раз говорил, комендант, – промурлыкал он более хрипло, чем обычно, – на меня это не действует. Понятия не имею, о чем речь. Вот вы там сразу голову теряете, – говоря «вы», он имел в виду отряды, состоящие из людей. – Не знаю почему. Ничего там не гремит, даже не воняет. Я не чувствую, где этот «язык» заканчивается или начинается. Мы спокойно ходим туда на разведку, все как обычно. Это ты, господин, слушая мои доклады, многозначительно киваешь, строишь мины, которых я не понимаю, то и дело поднимаешь вверх палец, что, видимо, должно означать: «А я знал!» Но для меня, комендант, силы, что правят миром, не стоят и кучки дерьма. Я в них не разбираюсь, да и ни к чему они мне. Я по горло сыт расспросами, как там обстоят дела. И постоянными сомнениями, когда я говорю, что там все абсолютно нормально. На меня смотрят, как будто я вру! – закончил он с типичной для котов яростью, возникавшей совершенно неожиданно, без предупреждения.
Дорлот обижался, когда его слова подвергали сомнению. Как и всякий кот, говорить неправду он считал ниже своего достоинства. Порой возникали очень сложные ситуации – представьте, когда вам в лицо откровенно высказывают все, что думают, например, о вашем подарке. К сущности обмана кот относился точно так же, как и к природе правящих миром сил, которых только что упоминал. Ложь требовала от кошачьего разума столь значительных усилий, что могла приравниваться к самому значительному событию во всей кошачьей жизни.
– Успокойся, Дорлот, – примирительно сказал Рават, будто сам только что не кричал. – Никто не говорит, что ты лжешь. Но может, что‑то ускользнуло от вашего внимания? Даже кот‑разведчик способен ошибаться…
– Ничего подозрительного я не заметил, комендант. Если замечу, скажу. Между прочим, я очень доволен, что комендант Амбеген вернется и наконец наведет здесь порядок. Давно пора перерезать всех этих свиней, что торчат у нас под боком. Хватит искать объяснений в собственных снах. Они изменили тебя, комендант. Пора решать, какой мир больше тебе по душе. Тот, в котором ты живешь, или тот, который тебе снится.
Рават немного помолчал.
– Однако, Дорлот, ты слишком много себе позволяешь, – наконец сказал он.
И приоткрыл дверь. Кот ушел, не говоря ни слова.
Рават снова сел за стол и перечитал все три письма по очереди. Дольше всего он держал в руке последнее. Потом отложил его и опять принялся растирать руки.
Все чаще у него возникало желание бежать. Бежать от этой войны, от границы, от войска… Свое дело он сделал. Теперь его ждет иная жизнь, давно забытая, но не такая уж и плохая. Спокойная. Он начал осознавать, что конь и седло – это слишком мало, чтобы сделать человека счастливым. Нужно место, куда можно вернуться, где можно отдохнуть. Отдохнуть…
Снаружи после короткого перерыва снова разбушевалась метель.
Время Сдвига. Тени Лент Алера. Подвижная граница. Все это звучало чуждо, странно, но каким‑то образом Рават мог понять, что означают эти слова… Как и прочие солдаты, он всегда отдавал себе отчет в том, что охраняет границу от чего‑то чуждого, созданного могуществом иной, нежели Шернь, силы. Здесь пролегала не обычная граница, разделяющая две страны, такая, которая когда‑то отделяла Армект от Дартана. Через границу, как это всегда бывает, пробирались вооруженные банды. Единственная разница заключалась в том, что, разбив такую банду, невозможно было пойти дальше, в чужие селения, чтобы сжечь их в отместку за собственные потери. А сами банды? Если бы они состояли не из алерцев, а из людей или котов, он сражался бы с ними точно так же, разве что понимал бы лучше.
Так было когда‑то.
Теперь неожиданно оказалось, что происхождение алерцев, их «чуждость», имеет весьма немаловажное значение. С той стороны границы явились им на помощь грозные, непостижимые силы, о которых здесь абсолютно ничего не известно. И Рават не был исключением – даже о Шерни он имел довольно смутные представления, что уж говорить о Лентах Алера, или как их там… Однако он многое знал кое о чем другом – о самих алерских племенах. И узнавал о них все больше. Так же, как Астат, Агатра… Особенно Астат. Сны Агатры были несколько иными.
Тени Лент… Рават догадывался, в чем дело. Солдаты на заставах не всегда чувствовали себя одинаково, выдавались дни, когда всех преследовали дурное настроение, нежелание рисковать и неизмеримая лень. С ним самим несколько раз бывало такое. В таких случаях говорили, что наступил «черный день». Чаще всего это случалось на заставах, находившихся близко к алерской границе. Рассказывали, что это силы Алера, скрытые за небесным куполом, проникают в Армект. Но ощущения, хотя и неприятные, большой проблемы не представляли. «Черные дни» проходили, не оставляя никаких следов. Если даже в это время приходилось выступить против стаи, подавленные солдаты, очутившись на поле боя, быстро приходили в себя. И дело вовсе не в том, что во время похода на дурное настроение просто нет времени… Возможно, истинной причиной было то, что они уходили в глубь армектанской территории, то есть отдалялись от проклятой границы. Стаи ведь шли в селения, расположенные «за спиной» Эрвы. И увлекали за собой солдат. Странно, что он не подумал об этом раньше.
Когда, покинув Три Селения, они остановились на ночь, Рават чувствовал себя так, словно наступил «черный день». Все остальные ощущали то же самое. Астат вообще хотел бросить крестьян и бежать. Агатра не верила в выздоровление Дорлота; женщины вообще хуже переносили «черные дни»… Но до сих пор в глубине армектанской территории ничего подобного не случалось. Нечто  пришло сюда следом за алерцами. И ушло только утром он помнил, как на рассвете к нему вернулась прежняя энергия. И тогда Рават снова начал действовать, принял роковое, но все же справедливое решение послать Эльвину за помощью. Боевой дух конников Терезы был на высоте, несмотря на то что вид двухсот золотых алерцев потряс их… Рават отчаянно надеялся, что вид полусотни легионеров подействует устрашающе. В крайнем случае удастся отвлечь внимание золотых от крестьян в лесу, получится увести стаю в степь… Потом все спутала Тереза.
Однако виноват был сам Рават, и он это знал. Он не собирался говорить этого подсотнице, – впрочем, с того времени они друг с другом не разговаривали, не считая вопросов, непосредственно связанных со службой. Он должен был хотя бы в двух словах изложить ей свой план, прежде чем поднимать солдат на то, что Тереза сочла попыткой самоубийственной атаки. Он спешил, действовал лихорадочно, почти… потерял голову.
Что случилось, то случилось.
Он отогнал мрачные мысли прочь.
Из разнообразных мелочей, из того, что говорил Амбеген, из воспоминаний солдат, уцелевших после поражения под Алькавой, следовало, что таинственная «злая сила» несколько раз совершала набеги в глубь Армекта и быстро отступала. Рават пытался связать все сведения в единое целое. Он представлял себе длинный и широкий, закругленный язык… Нечто подобное несколько раз выдвигалось вперед, вытягиваясь с каждым разом все дальше, выдвигалось и отступало. Лишь Алькава постоянно находилась в черте «языка», с тех пор как тот появился. Даже когда он отступал, она оставалась в его пределах, у самого основания… Отсюда непродуманные, почти панические действия, отсюда последовавшее за ними беспримерное поражение.
Эрва, наоборот, находилась за пределами «языка», хотя, когда он вытягивался, его задняя, широкая часть оказывалась близко, очень близко… Амбеген об этом кое‑что знал. Разговаривая с Раватом, он упоминал, что, когда они плыли по реке в Алькаву, солдаты переживали «черные дни». Дурная аура ощутилась почти сразу, стоило проплыть по реке всего несколько миль. И решения коменданта Эрвы не избежали ее влияния. Во время знаменитого сражения Амбеген командовал правым флангом и теперь упрекал себя в нерешительности. Да, он правильно поступил, когда вывел из боя солдат, которым угрожало окружение, но потом он мог предпринять более широкомасштабные действия, рассчитанные на то, чтобы собрать вместе разбежавшиеся остатки войска.
После битвы далеко вытянувшийся язык, словно насытившись поражением легионеров, уже не отступал… Вся пограничная линия, вплоть до частных землевладений, находившихся дальше к югу, была захвачена чем‑то невидимым, враждебным и мрачным. Пропала четвертая часть округа Эрва и пятая часть Алькавы… На обратном пути отряды Амбегена изрядно потрепали и почти вчистую уничтожили у самого частокола покинутой Эрвы, к которой комендант столь отчаянно и целеустремленно пробивался… А потом тех, кто еще остался в живых, оставили в покое, подарив им нисколечки не пострадавшую, хотя и разграбленную, заставу… Лишь теперь, спустя три месяца странных снов, Рават стал понимать, что случилось.
В начале осени собравшимся в Эрве солдатам приходилось туго. Алерцы не стремились захватить заставу, но и не хотели, чтобы слишком выросли силы ее гарнизона. Как только прибывало более или менее существенное подкрепление, его выманивали в поле, жертвуя при этом немалыми силами. Это прекратилось лишь тогда, когда стали появляться все более многочисленные орды Золотых Племен… Но все было не просто так. Серебряные алерцы оставили Эрву охранять западный фланг; чтобы понять это, не требовались даже сны Равата. Защищающим селения легионерам волей‑неволей приходилось сражаться с золотыми. Другой выход – сидеть на заставе, в холоде и голоде, беспомощно глядя на то, что вытворяют с родным краем.
Однако никто не мог толком объяснить, что происходит. Кружили какие‑то предположения насчет перемещения алерской границы. И теперь еще это письмо из Тора… В комендатуре Восточных Округов Пограничья делали вид, будто им известно нечто крайне важное.
А может, они и в самом деле что‑то знают… Вскоре после возвращения первых посланных в Тор гонцов на заставу прислали весьма своеобразный отряд – семь котов‑разведчиков. И тут же выяснилось, что коты не ощущают разницы между армектанской территорией и территорией «языка»! Когда легионеры падали духом, засыпали на посту, ленились, коты вели себя так же, как всегда, оставаясь безразличными к влиянию «черных дней», о чем Рават и сам знал, поскольку наблюдал за Дорлотом. Таким образом, Эрва получила семь неоценимых солдат, обследовавших внутренность «языка».
Некоторое время спустя к ним присоединился восьмой – Дорлот. Коту пришлось тяжко, но, когда миновал кризис, он с воистину кошачьей живучестью восстановил прежние силы и темперамент. Вскоре Рават поставил его командиром кошачьего отряда. Благодаря отважным и вездесущим разведчикам подтвердилось множество сведений, полученных ранее… из снов. Именно из снов. Дорлот был не прав, не принимая всерьез знаний коменданта, пусть даже знания эти происходили из столь необычного источника.
Верхушка «языка» приходилась именно на то место, где высился раскопанный алерцами холм, – это подтвердили конные лучники, поскольку точные границы «языка» коты определить не могли. Но именно благодаря восьмерке мохнатых разведчиков Рават узнал, что скрывает в себе холм, гигантскую статую сидящего на подогнутых лапах чудовища. По словам Дорлота, статуя была уродлива и бесформенна: лапы – или ноги – разной длины и толщины; плоская голова со всех сторон выглядит по‑разному – то ли змее принадлежит, то ли ящерице, то ли жабе. Также Рават выяснил, что на занятой алерцами местности уже разыгралось несколько крупных сражений серебряных с золотыми. Во всех битвах победу одержали серебряные.
Однако на территории Алера все происходило в точности наоборот. Там побеждали золотые. Комендант Эрвы знал это. Знал из снов. Подобные сны посещали всех, кто некогда взглянул на торчащую из холма голову алерского чудища…
Сквозь дырявое окно в комнату ворвался ледяной ветер, бросив сотника в дрожь. Рават снова поправил куртку, невольно представляя себе небольшую группу всадников, которые сейчас, посреди снежной бури, мечтают хоть о каком‑то убежище…
Четвертое письмо, еще не распечатанное, лежало на краю стола. Личное письмо. Рават отложил его в сторону вовсе не для того, чтобы, когда наступит подходящий момент, порадовать себя его содержанием. Напротив. Он узнал этот четкий и вместе с тем необычно мелкий почерк, хотя видел его всего два или три раза. Почерк женщины. Но не жены. И не любовницы (у него никогда не было любовниц). Это было письмо от подруги семьи. Она никогда ему не писала – что могло подвигнуть ее на это? Он боялся строить догадки. Новости не могли быть хорошими. Рават предпочитал сидеть и размышлять об алерцах, лишь бы как можно дальше отодвинуть то мгновение, когда наконец придется сломать печать и узнать… что‑то недоброе. В последнем он был абсолютно уверен.
Он осторожно взял письмо в руку.

«Его Благородию Д.Л.Равату…  
Дорогой, 
В Сар Соа полно желтых и красных кленовых листьев, улицы города словно устланы разноцветным ковром. Как жаль, что ты так далеко! Я смертельно скучаю и охотно бы уехала из города, но мне просто не к кому ехать. Твой дом всегда был лучшим местом, там можно было укрыться, забыть об уличном шуме…» 

(«Дальше, дальше!..»)

«… Однако я навестила Линелию. Ты даже не представляешь, как ей тебя не хватает! Даже дом помрачнел, выглядит заброшенным, как будто хозяева отпустили слуг и сами в нем почти не бывают. Иногда мне кажется, что Линелия не в силах вынести царящей там пустоты. Ты должен ее понять, терпеливо ждать нескорого возвращения мужа – на такое способна не всякая женщина…» 

Несмотря на мороз, Рават неожиданно вспотел. Он начал быстро проглядывать текст, пропуская некоторые строки.

«…Ходят слухи, в которые невозможно поверить, однако я их повторю, поскольку на скучной военной заставе даже злорадные сплетни – это хоть какое‑то развлечение. Впрочем, иногда (пожалуйста, только не смейся надо мной) мне нравится воображать, будто это я жена выдающегося офицера, по которому скучаю и возвращения которого жду, посылая письмо за письмом, а в этих письмах… 
…Говорят, будто Линелия – гость в собственном доме. Впрочем, дом она собирается продать (наверняка она поставит тебя в известность, ведь это весьма важное дело!) и, как только найдет покупателя, сразу же… 
…Но из‑за заложенного имущества полученная сумма будет крайне низкой, так что… 
…Его Благородие Л.Т.Хавен, который в твое отсутствие окружил Линелию искренней заботой. Однако попытка признать брак недействительным даст тебе мощное оружие в процессе об имуществе, так как из этого следует, что Линелия продала то, что ей не принадлежит (поскольку брак недействителен). Уже хотя бы по этой причине стоит считать все это обыкновенными сплетнями, не основанными на каких‑либо фактах. Да и обычный развод не стоит принимать в расчет, поскольку жена, уходящая от солдата, который исполняет свой служебный долг… Ну, ты сам знаешь. На самом деле я никогда не понимала женщин, которые готовы бросить такого мужчину, как ты. Будь я на месте Линелии…» 

Крайне тщательно, медленно Рават свернул письмо и положил на край стола, туда же, где оно лежало раньше. Долго смотрел на сломанную печать, потом встал и подошел к окну, подставив лицо ударам морозного ветра. Смеркалось. Надо придумать, чем загородить свечу. Нельзя же в темноте сидеть…
«…Л.Т.Хавен, который в твое отсутствие окружил Линелию искренней заботой. Однако попытка признать брак недействительным…» 
Что ж, пожалуй, это все. Пора начинать новую жизнь…
Какие‑то солдаты, сгибаясь под напором ветра, бежали со стороны ворот. Комендант внимательно наблюдал за ними.
«…Из‑за заложенного имущества…» 
Рават чуть улыбнулся. Кто он теперь? Нищий рогоносец, которого разорила неверная жена?
Солдаты добрались до комендатуры. Тут же раздался стук в дверь. Рават повернулся к окну спиной. В комнате было почти темно.
На пороге стоял дежурный легионер.
– Ваше благородие…
– Впустить.
Облепленные снегом солдаты тотчас же появились перед ним.
– Ваше благородие, стая!
Рават молчал, пристально разглядывая солдат.
– Серебряные или золотые? – наконец спросил он.
– Серебряные! Но немного, видно, сочли, что подсотница увела с заставы большой отряд. Господин, мы здесь пехотой обойдемся! На снегу их вехфеты…
Рават покачал головой.
– Нет, – сказал он.
Отвернулся и снова посмотрел в окно.
– С сегодняшнего дня, – бросил он через плечо, – выступаем только против золотых.

9

Целых три дня погода только ухудшалась; едва начавшись, зима разбушевалась вовсю. Толстые снежные хлопья, которые ветер сбивал в большие клубы, окутывали всадников холодным белым пухом. Военные плащи, совершенно неподходящие для этого времени года, слабо защищали от мороза, так что сгорбившиеся в седлах легионеры скорее напоминали группу старых бродяг, чем воинский отряд; в лошадиных попонах вырезали дырки для головы, лица и ладони были замотаны разными тряпками. Посиневшие от холода пальцы, видневшиеся из‑под тряпок, с трудом удерживали поводья. Исхудалые, неухоженные кони едва переставляли ноги.
Среди снежной дымки слева от всадников замаячил лесок. Командир отряда повернулся к своим и что‑то крикнул, показывая рукой. Отряд вяло сменил направление и двинулся в сторону черных скелетов деревьев. Голые ветви сгибались под тяжестью снега; иногда, под более сильными порывами ветра, они сбрасывали свой груз, добавляя его к падающим с неба снежным хлопьям.
Легионеры въехали в рощицу. Жалкое укрытие, но в самой ее середине ветер ощущался чуть меньше. Люди тяжело слезали с коней. Кто‑то, запутавшись ногой в стремени, свалился в снег и долго не мог встать. Никто не смеялся, хотя для конника подобный случай – настоящий позор. Напротив, один из товарищей подошел к неудачнику и помог освободить из ловушки замерзшую, онемевшую ногу.
В отряде была лишь одна вьючная лошадь. Распаковали тощие мешки и выделили коням по небольшой порции корма. Люди получили и того меньше; на каждого пришлось по кусочку замерзшей солонины. Солдаты долго пережевывали куски, пытаясь ощутить хоть какой‑то вкус. Наконец всем выдали по большому глотку водки, которая совершила чудо. Она чуть согрела, но прежде всего ударила в голову. То были голодные, усталые люди, в нормальных условиях даже ребенок не ощутил бы последствий такой дозы… Кое‑кто из солдат стал двигаться активнее, в движениях других, наоборот, появилась некоторая неуверенность.
Под одним из толстых деревьев, прямо на утоптанном снегу, уселись в круг четверо. Размотав тряпки, закрывавшие лица до самых глаз, они о чем‑то разговаривали. Небритые, покрытые инеем бороды придавали покрасневшим от водки и мороза физиономиям поистине разбойничье выражение. Только щеки командира отряда были лишены щетины, а оттого еще более покраснели.
– Иначе нельзя, госпожа, – шепелявя, настаивал один из бородачей. Теперь – в деревню. Возьмем хотя бы даже силой.
– Нет, Рест.
– Если так и дальше…
– Я сказала – нет.
Они замолчали.
Какой‑то солдат встал под деревом, в нескольких шагах от них. Сначала он долго возился под попоной, плащом и штанами, пока наконец не выпустил перед собой желтую дымящуюся струю. Он долго мочился, опершись лбом о ствол. Закончив, так и продолжал стоять. Последние капельки падали на снег, вытапливая в нем круглые дырочки.
– Разбуди его, а то отвалится на морозе, – без тени улыбки сказала Тереза.
Рест швырнул в солдата снежком. Легионер очнулся, огляделся по сторонам, после чего застегнул штаны и вернулся к греющимся в кругу товарищам.
– Мы – солдаты Армектанского Легиона, – жестко напомнила подсотница. Единственный полноценный отряд конницы во всей Алькаве. Если мы превратимся в бандитов, отбирающих у крестьян еду, это будет означать, что войска больше нет. А я хочу, чтобы оно было и впредь.
– Еще два дня такой метели и мороза, – отозвался второй десятник, – и кони начнут падать. Нужно их лучше кормить, ведь если мы лишимся коней, то…
– Завтра или послезавтра погода улучшится.
– А вдруг нет? Допустим, даже улучшится, еда нам что, с неба свалится?
– Амбеген поехал в Тор. Вернется с едой и зимней одеждой.
– Вернется, но когда? В прошлый раз, уехав в Тор, он только через месяц вернулся. А у нас в Эрве запасов столько, что в седле можно унести… Даже возвращаться туда не хочется. Какая разница, здесь – голод, там – голод…
Тереза встала:
– Вы просили, чтобы я с вами посоветовалась. Что ж, я согласилась и посоветовалась. Идем.
– Куда, госпожа?
– В деревню на ночлег, как обычно. Да, предыдущая была сожжена, но это не означает, что и со всеми случилось то же самое. Сараев крестьянам не жалко, хоть не на снегу будем спать…
– Зато еды жалко! – в отчаянии крикнул десятник. – А что это за война с пустым брюхом да на таком морозе?!
Тереза уже проходила мимо, направляясь в сторону лошадей. Неожиданно она развернулась и ногой врезала сидящему в лицо. Это был не показной пинок, но тяжелый удар, от которого офицер рухнул в снег, зажимая рот. Из замерзших разбитых губ хлынула кровь.
– Тон смени! – бросила она. – Я сказала – идем, и ты должен отвечать: «Так точно, госпожа!» Взять его, посадить на коня, и вперед!
Она повернулась, подошла к изможденной лошади и вскочила в седло.
– Едем! – крикнула она солдатам. – Ну? Кому‑то еще холодно?
Легионеры видели, что случилось с десятником. Но все же один отозвался:
– Да, госпожа. Мне холодно.
Тереза мгновенно сообразила, что остальные скажут то же самое. Времени на раздумья не оставалось. Едва прозвучали эти слова, она стянула с себя потрепанный плед и швырнула его под ноги солдату.
– Держи, будет теплее.
Затем сняла серый плащ, оставшись в одной кольчуге и мундире, под которыми были лишь тонкая рубашка и военная подстежка. Держа плащ, переброшенный через руку, Тереза спросила:
– Ну, кому еще холодно?
Ответа не последовало.
Подсотница бросила плащ на снег.
– Если кто решится, пусть поднимет, – с презрением проговорила она. Еще могу отдать мундир и юбку. А когда буду совсем голая, вы меня еще оттрахайте – погрейтесь. Лучше до того, как я остыну.
Она сочно сплюнула, потом выпятила губы:
– Вояки… И вот этим я командую?..
Она сжала ногами ввалившиеся бока коня.
Немного спустя ее догнал один из солдат. К тому времени выступавшие из коротких рукавов предплечья и локти Терезы посинели от мороза. Солдат протянул руку, возвращая ей плащ и плед.
– Ваше благородие… Этого больше не повторится.
Она спокойно посмотрела на него:
– Посмотрим. Убери эти тряпки с глаз моих долой. Ты говорил, что тебе холодно, хоть на посмешище себя не выставляй. Вернуться в строй.
– Есть, госпожа, – пробормотал солдат.
Он поспешил убраться. Всю остальную часть пути он вынужден был везти отобранную у командира одежду.
Тереза вела отряд до самого захода солнца, безошибочно находя нужное направление в большой белой пустыне, которую окутывала дрожащая снежная пелена.
Плачевное состояние отряда все же тронуло сердца крестьян, и солдаты получили немного еды. Расплатились остатками личного серебра Терезы: воинские расписки не стоило даже показывать. Алерцы, недавно заглянувшие в деревню, сожгли две хижины. Возле пепелища остался большой, почти не пострадавший, теперь ничейный сарай. Солдаты нарубили крестьянам целые поленницы дров, чтобы таким образом заработать дрова для себя. Все разместились в сарае. Лошадей поставили у одной из стен, а посреди свободного пространства разожгли костер. Сухое дерево давало не слишком много дыма, который, впрочем, быстро улетучивался сквозь щели в стенах и частично очищенной от снега крыше. Помещение, каким бы оно ни было, все же защищало от ветра, и вскоре от огня, тел людей и животных и дыхания стало почти жарко… По крайней мере, так казалось продрогшим солдатам, поскольку на самом деле достаточно было чуть отодвинуться от огня, чтобы изо рта снова пошел пар.
Лежа в углу на одолженном у крестьян сене, накрывшись по шею, Тереза ощущала блаженное тепло. Ее постоянно посещала мысль о том, чтобы напиться до потери чувств. Но водку следовало экономить… хотя разве она может напиться, командуя отрядом? Спиртное действовало на нее плохо: уже после нескольких хороших глотков Тереза начинала клеиться к мужчинам или искать повода для ссоры. Здесь и сейчас она не могла себе такого позволить.
Порой она проклинала судьбу, что не родилась мужчиной. Как солдат, отвагой и силой духа она превосходила всех сидящих в этом сарае и многих, многих других. Это она знала наверняка. Но… Пусть для женщины она весьма вынослива и сильна. Увы, от этого она не перестает быть женщиной…
Однако Тереза прекрасно осознавала, что на самом деле подобные мысли приходят лишь в минуты дурного настроения. Она любила и хотела быть женщиной. Правда, немного другой… Такой, которую бы желали мужчины. И не какие попало. Настоящие мужчины. Когда‑то она думала, что нужно во всем с ними сравняться, верила, что они будут ценить в ней то, что привыкли ценить в себе. Неправда. Они готовы восхищаться женщиной‑воином до тех пор, пока она не превосходит их. Настоящая женщина – это женщина… с дартанского гобелена. Когда‑то она видела такой. Он изображал одну из трех легендарных сестер, которых Шернь много веков назад послала на борьбу со злом. Кое‑кто этому действительно верил. У девушки с гобелена были груди, как кочаны капусты, подведенные черным ресницы и брови, румяна на щеках, а в маленькой изящной руке – меч, центр тяжести которого находился в громадной рукояти… Отдельные части золотых доспехов были соединены с помощью ажурных цепочек, а все вместе было устроено столь хитро, что самые уязвимые места оставались без какой‑либо защиты. Плюс великолепная шкура степной пантеры на спине. Стоило обладательнице всей этой амуниции чихнуть, разукрашенные доспехи разлетелись бы во все стороны, а голая девица, запутавшись в меховых полах, рухнула бы наземь, широко расставив ноги… Наверное, именно этого от нее и ждали. Нет, посланница Шерни не может выглядеть столь безнадежно. Однако что поделаешь, если как раз такими воительницами и восхищаются мужчины? Хищными, вооруженными, сильными, но только внешне. Разве достойна уважения, тем более желания, обычная баба в простой кольчуге, командующая конницей, как никто другой на свете? Такой же мужчина, занимающийся тем же самым, – вот он достоин, а она…
Тереза прикрыла глаза. Бесполезные размышления. Лучше составить план действий на завтра.
Завтра…
Перед ее глазами возникло то, что она видела тремя месяцами раньше под Алькавой. Побоище… Остатки заставы, которая была, по сути, небольшим городом, еще дымились, но Алькаву разграбили и сожгли уже после битвы, разыгравшейся в степи. В степи, поскольку алерцев становилось все больше, и вскоре стало ясно: если враг не будет разбит по частям, то в ближайшее время его силы вырастут настолько, что никакое подкрепление не поможет. Солдатам пришлось выступить в поле. По следам на побоище легко можно было воспроизвести все события. Не хватало конницы. Лучники, как в далеком прошлом, когда еще велись внутренние армектанские войны, воткнули в землю перед собой заостренные колья, направленные в сторону вражеских войск. Фланги охраняли тяжеловооруженные пехотинцы. Однако стрелы из луков не смогли остановить могучую атаку всадников на вехфетах, и началась паника. Паника! Поле покрывали тела тех, кто пытался бежать. Раны чаще всего в спине, почти ни одного вражеского трупа… Бегство, повальное бегство, куда угодно, лишь бы подальше. Потом те, кто выжил, подтвердили, что на самом деле все так и было. Из объединенных сил округа уцелели лишь те, кого сумел вывести стоявший на правом фланге Амбеген. Единственный, кто оказался на высоте. Ибо она и Рават с задачей не справились. Опоздали… Правда, не по своей вине. Три дня они просидели в лесу, чуть ли не зажимая ладонью морды коням: бывали моменты, когда любой звук мог выдать их присутствие стаям серебряных алерцев, сотни и тысячи которых маршировали в сторону Алькавы. Они же могли только смотреть, и то украдкой…
Тереза до сих пор помнила выражение лица Амбегена, когда они вместе с Раватом привели ему пятьдесят конников, несколько вьючных и запасных лошадей и двадцать с небольшим собранных по пути, уцелевших после разгрома солдат. В глазах усталого, подавленного поражением коменданта единственной уцелевшей заставы этот жалкий отряд выглядел настоящей армией. Притом отрядом командовали два офицера. Целых два опытных офицера!
Не в силах избавиться от мрачных воспоминаний, она отбросила плед и, поднявшись, подошла к огню, где полуголые солдаты сушили одежду и сапоги. Тепло, царящее в сарае, было теплом предательским. Оно несло облегчение продрогшим телам, но растапливало обледеневший снег, придававший жесткость плащам, попонам, одежде и обуви.
Ей поспешно освободили место. Она села и, сняв промокшие сапоги, вытянула босые ступни к огню.
Оживленные разговоры, слышавшиеся еще мгновение назад, притихли. Избегая ее взгляда, солдаты молча глядели на пламя. Наконец тот, который в роще сказал, что ему холодно, – может, более смелый, а может, просто глупый, – произнес:
– Ваше благородие, мы… мы не хотим бунтовать, не в этом дело. Мне, то есть нам, всего‑навсего хочется знать, зачем мы, собственно, сюда ездим? Если мы это узнаем…
– То что? – спокойно прервала она его.
Снова наступила тишина.
– Ничего, госпожа, – наконец пробормотал солдат. – Просто… узнаем, и все.
– Сотник Рават не отучал вас от лишней болтовни, – заметила она. – Мы ездим сюда, потому что мне так нравится. Этим отрядом командую я. Повинуясь моему приказу, вы нападете на пятьсот алерцев или убежите от десятка. Есть тут кто‑нибудь, кого силой тянули в войско?
Ответа не последовало.
– Или кто‑то не знал, что в армии приказы отдаются офицерами, а солдаты повинуются?
Молчание.
– Единоличное командование не я придумала, – подытожила она. Неспособных командиров убирают, и командовать они больше не могут. Как вы думаете, почему я еще с вами?
Молчание.
– Потому что я хороший командир, – снова она сама ответила на свой вопрос. – Почему вы не подходите ко мне с такими вопросами на заставе? Не помню, чтобы я когда‑либо это запрещала. Но я скажу вам почему. Потому что на заставе я управляю вами иначе, чем в походе. И только в походе у вас возникают вопросы насчет моего командования. А я не люблю глупых вопросов, поскольку командую хорошо и не знаю никого, кто мог бы дать мне лучший совет, чем я сама. Так что вы будете делать то, что я вам прикажу, и все будет хорошо. Я никогда не наказывала солдата, который следовал приказу. Или, вам кажется, этого мало? Думаете, за выполнение приказов вам нужно медаль давать?
Она встала.
– Ладно, хватит, – закончила она, забирая свои все еще мокрые сапоги. Я все объяснила, но больше повторять не буду.
Она вернулась на сено, закуталась в плащ и попону, после чего быстро заснула. О ночных постах должны заботиться десятники.

10

Амбеген хотел вернуться в Эрву – и не мог.
Сначала он никак не мог понять, зачем его во второй раз вызывают в Тор, когда он гораздо нужнее на заставе. Но вскоре стало ясно, что он главный кандидат на должность коменданта округа, с чем было связано повышение в звании до надсотника. Втайне Амбеген давно рассчитывал, что кто‑то наконец его заметит… Мысль о повышении его отнюдь не огорчала. Утомительные партизанские стычки на границе неожиданно переросли в большую войну. Для того, кто всерьез думает о военной карьере, открывались огромные возможности, и уже первое молниеносное повышение было тому лучшим доказательством… Обычно мало кто задумывается, сколь неприятно и утомительно для солдата мирное время. Особенно для солдата, не лишенного тщеславия. Амбеген вовсе не желал, чтобы горели деревни, а крестьяне теряли все нажитое и расставались с жизнями. Он искренне сожалел о разрушениях, учиненных в Армекте алерскими стаями, и предпочел бы, чтобы до войны дело вообще не дошло. Однако же дошло! А война есть война. Не он ее начал, и здесь уж ничего не изменишь. Война началась, и кто‑то должен ее выиграть. В глубине души Амбеген был убежден, что прекрасно подходит для этой роли.
Все‑таки он немало прожил на свете и на своем веку повидал всякое. Да, он стыдился сказать вслух, что эта война ему «по душе», но другие не скрывали своей радости…
Вряд ли путь к будущим победам (его победам) будет ровным и прямым. Ведь речь шла не о чисто военных вопросах, скорее даже напротив. Амбеген много раз бывал в Алькаве и несколько раз в Торе. Комендатуры городских округов он тоже видел. И мог сделать только один вывод: чем выше, тем хуже. Ведь уже в Эрве можно было найти двоих офицеров, не выносивших друг друга и постоянно соперничавших, и соперничество это не всегда было здравым. В Алькаве, где у коменданта округа и у коменданта заставы было по двое заместителей, дела обстояли куда хуже… Не много на свете таких солдат, как Рават, думающих только о погонях в степи и ни о чем другом. Должностей мало. Зато желающих их занять более чем достаточно.
А Тор? Цитадели Тор подчинялись два военных округа. И пожалуй, все без исключения тысячники и надсотники, каковые там были, единодушно полагали, что какой‑то там сотник с рядовой заставы, участник проигранного сражения – последний в этой части Армекта человек, которому можно доверить командование округом. Амбеген предвидел хлопоты. И он не ошибся.
Застряв в Торе, Амбеген уже через неделю начал понимать образ мысли сидящих здесь людей. Это его даже не удивляло. Тяжелые стены цитадели, хотя и холодные, безразлично восприняли струи осеннего дождя, а к первым ударам зимы отнеслись крайне спокойно. Сидя в кресле легко строить планы сражений и прокручивать в уме послушные цифры, которые должны представлять силу войск.
Как‑то раз один из офицеров помоложе, отведя его в сторону, начал чертить на большом листе расположение войск под Алькавой. Он расспрашивал о деталях, нанося их на «карту», и тут же объяснял Амбегену, какие ошибки были совершены в бою. Амбеген тогда прервал его, взял перо и нарисовал поле боя еще раз, обозначив извилистую линию реки, болота, лес и беззащитную после ухода войска заставу, которую нужно было прикрыть. Там, где офицер рисовал ровные прямоугольники и квадраты, долженствующие обозначать отряды, Амбеген нацарапал пером множество маленьких точечек («Эти потеряли своего командира, а новый их совсем не знал»), дальше начертил неровный, с рваными краями многоугольник («У этих были загнанные кони, они были голодны и хотели спать, поскольку вступили в бой сразу после марша»), еще дальше вместо большого прямоугольника в центре появились несколько маленьких треугольничков и квадратиков («Эти были собраны с разных застав, они первый раз оказались вместе»). Офицер, наморщив лоб, приглядывался к детским каракулям, возникшим на месте прекрасных боевых порядков. «Знаю, господин, – добавил тогда Амбеген, – в том сражении было совершено немало ошибок. Но отсюда, из этого замка, все выглядит иначе. Я сижу здесь всего несколько дней, а мне уже не хочется верить, что моя конница из Эрвы способна делать по такому морозу и снегу не более десяти миль в день…»
Офицер пожал плечами и ушел.
Комендантом Восточных Военных Округов Пограничья был надтысячник Л.Н.Мивен, человек неглупый и предусмотрительный.
Насколько он предусмотрителен, Амбеген понял сразу же, как только прибыл в Тор. Мивен показал ему довольно старое, зачитанное письмо от мудреца‑Посланника и в лоб спросил, не заметил ли Амбеген что‑нибудь из того, о чем говорилось в письме.
Мивен честно заработал свой пост, послужив во всех уголках Империи. Потом его перевели на Северную Границу. Однако человеком он был не слишком решительным, порой неустойчивым и податливым, а прежде всего легковерным. Амбеген понятия не имел, кто и что рассказывал коменданту, достаточно того, что у Мивена вскоре возникли некоторые сомнения касательно битвы под Алькавой и дальнейших действий Амбегена. Нет, пока и речи не было о том, чтобы отменить обещанное ему повышение. Однако в Эрву его тоже не отпускали; более того, началось некое полуофициальное расследование. Амбеген дураком не был, с самого начала он излагал все происшедшее так, чтобы не возникало никаких сомнений: как под Алькавой, так и потом он, Амбеген, сделал все возможное (впрочем, так оно в действительности и было). Но эта тема всплывала вновь и вновь.
Нет, его ни в чем не обвиняли, тем более в трусости или халатности, просто искали хоть какой‑то предлог. Среди всех офицеров округа Алькава, от сотника и выше, Амбеген был единственным, кто прежде служил в отряде щитоносцев, и только поэтому ему доверили командовать в битве тяжеловооруженным правым флангом. Впрочем, подобное решение было во всех отношениях справедливым – ведь был выбран тот, кто лучше всех способен справиться с задачей, а что до должностей и рангов…
В общем, дело начали разгребать повторно. Снова стали расспрашивать, что было причиной отступления щитоносцев. Амбеген опять объяснил, что прикрывал центр и не давал обойти строй с фланга до того самого мгновения, пока линия обороны не была прорвана. Тогда, стремясь избежать окружения, он вынужден был отступить. А когда центр поддался панике, продвижение неприятеля стало столь быстрым, что лишь поспешное отступление могло спасти тяжелую пехоту от попадания в ловушку.
В конце концов его оставили в покое (все собранные показания свидетельствовали только в пользу Амбегена!), но зато взялись за Терезу, и тут уже Амбеген здорово намучился, чтобы выгородить свою подсотницу, которой, вопреки приказам из Алькавы, позволил несколько большее, нежели просто глубокую разведку… В большей степени помог ей Рават: одно его присутствие в опоздавшем отряде смешало планы тех, кто хотел найти повод для придирок. Заместитель Амбегена был не просто сотником Армектанского Легиона, но еще и почетным подсотником гвардии. В любой момент Рават мог претендовать на высокую должность в элитарных войсках и вообще был фигурой не из мелких, так что выдвижение против него каких‑либо обвинений могло выставить на посмешище и основательно скомпрометировать тех, кто так настойчиво искал козла отпущения…
В конечном счете перетряхивание не слишком удобного дела прекратили лишь затем, чтобы снова начать строить предположения, почему гарнизон Эрвы в течение трех месяцев терпит одно поражение за другим. Амбеген только того и ждал – наконец‑то ему дали в руки оружие! Особо не стесняясь, он выложил о снабжении заставы всю правду, а также упомянул о полученном «подкреплении», состоявшем из двух клиньев конницы (от соседей с запада) и кучки необученных солдат из разных родов войск. Одним словом, все закончилось очередными ведущими в никуда препирательствами. В кандидате на пост коменданта округа нарастало раздражение, постепенно превращаясь в неприкрытый гнев.
К счастью, у него был союзник.
Его благородие Б.Е.Р.Линез, хотя и не был (точнее говоря, уже не был) военным, обладал достаточно известной в Армекте фамилией, чтобы даже высшие офицеры считались с его мнением. Кроме того, он располагал кое‑чем, что коменданту Тора было крайне необходимо, а именно хорошо обученным и вооруженным войском. Собственным, личным войском. Будучи хозяином крупных владений в окрестностях Рапы, на Северной Границе Линез владел землями величиной с округ Эрва. Земли эти, вместе с несколькими деревнями, он приобрел не столь давно, но вместе с тем успел вдвое умножить количество селений, которыми владел, и продолжал вкладывать в них деньги. Его владения граничили с округами Алькава и Эрва, располагаясь сразу за ними.
Линезу, отгороженному от Алера территориями, которые охраняли имперские заставы, незачем было обзаводиться многочисленным войском, однако в его распоряжении имелись четыре десятки конницы и две – пеших лучников, стоявшие в двух селениях‑заставах под руководством надежных офицеров. Будучи когда‑то солдатом (судьба почти каждого высокорожденного армектанца), он организовал свое войско по образцу имперских легионов, но вооружил – что тут долго говорить – значительно лучше… Солдаты знали местность и умели сражаться.
Линез находился в Рапе, когда до него дошли тревожные вести из приграничных владений. Он тотчас же приказал собрать со всех своих земель столько войска, сколько удастся, взял отряд в двадцать конников и не мешкая поехал в пограничье. Три Селения, которые оборонял Рават, отстояли от северо‑восточных рубежей его земель всего… на четыре мили. Вышедшие из «языка» отряды алерцев сожгли две деревни Линеза и еще несколько разграбили. Дела обстояли воистину не лучшим образом. Как и многие владельцы земель на севере, Линез не выплачивал налогов в имперскую казну; он заплатил лишь один раз, при покупке, но взамен был обязан защищать селения собственными силами, снимая таким образом бремя с Армектанского Легиона (то есть с государственной казны). Однако при виде сотен и тысяч алерцев, хозяйничавших в Армекте как у себя дома, Линез обратился за помощью к Тору. С одной стороны, комендант Мивен не обязан был заниматься вопросами его имущества, но, с другой стороны, не имел права требовать поддержки чьих‑то личных солдат. А поддержка требовалась, и немалая. Речь даже шла не о помощи нескольких десятков солдат, но о селениях и заставах Линеза, опираясь на которые могли бы действовать легионеры. Учитывая потерю почти всех застав округа, это была первоочередная проблема.
Обменявшись письмами с Мивеном, Линез молниеносно с ним договорился, после чего приехал в Тор обсудить детали совместных действий. Но потом, вместо того чтобы сразу уехать, засел в цитадели, портя кровь всем тем, кто искал виноватого и поглядывал на Амбегена… Магнат был знаком с комендантом Эрвы, их солдаты неоднократно оказывали друг другу добрососедскую помощь. Лично оценив ситуацию в своих владениях, Линез мог и готов был свидетельствовать в пользу Амбегена, поскольку на собственной шкуре почувствовал, что творится под захваченным чуждой силой небом. Несколько раз он даже снабжал провизией обнищавших, голодных легионеров из Эрвы, принимая воинские расписки, чего мог не делать. Теперь же своим значением и авторитетом он подтверждал каждое слово коменданта дружественной заставы, пока наконец не дал понять, что сотрудничество его людей с Армектанским Легионом во многом зависит от того, кто станет комендантом округа.
Сразу стало ясно, кому это сотрудничество нужнее. Если не считать чисто военных вопросов, комендант Мивен меньше всего желал показать всей Империи, что, несмотря на всю серьезность положения, он не в состоянии воспользоваться добровольно и бесплатно предлагаемой помощью. В конечном счете Линез рисковал лишь одной шестой (притом не самой доходной) частью своих владений, в то время как дальнейшая карьера коменданта восточных округов целиком зависела от того, чем закончится эта неожиданная война. Странное следствие тут же было прекращено.
Два дня спустя надсотник Р.В.Амбеген, только что назначенный комендантом Военного Округа Эрва, был вызван к надтысячнику. На беседу был приглашен и его благородие Б.Е.Р.Линез.
Цитадель Тор во времена Великого Королевства Рины и Рапы являлась противовесом для Ревина, крепости Королевства Трех Портов, служившей опорой для походов за пограничную реку Лавию (впрочем, такие походы совершали обе сражавшиеся стороны). Замок был возведен в скромном армектанском стиле и особых удобств своим обитателям не предлагал. Личные комнаты Мивена поражали своей строгостью и скромностью размеров. Однако Амбеген привык к сырым, темным и холодным интерьерам старинных горных твердынь в Громбеларде. На фоне этого даже знаменитые армектанские лестницы переставали раздражать.
Именно – лестницы и ступени… Ни один армектанский дом не мог обойтись без них, то же самое касалось и цитадели. Речь шла, естественно, не об обычных лестницах, которые обязательно куда‑то ведут и построены с определенной целью. Речь шла о плоских, невысоких ступенях, порой двух, иногда трех или четырех, тянущихся в жилых помещениях от стены до стены. Для чего они служат и что означают, Амбеген когда‑то знал, но забыл. Еще одна из армектанских традиций, ведущих из ниоткуда в никуда, – в точности как лестницы в комнатах. Человеку, непривычному к армектанской моде, эти низкие ступени‑террасы воистину могли отравить жизнь. У Амбегена тоже был печальный опыт…
Вспоминая о старой боли в ушибленном копчике, он следом за легионером вошел в комнату, где ждал комендант, спустился со ступени, энергично пересек плоский, подозрительно ровный пол посредине, поднялся на другую ступень и, сделав два шага, снова спустился, представ перед Мивеном. Надтысячник отпустил дежурного легионера, долго смотрел на новоиспеченного коменданта округа, потом показал на кресло. Амбеген сел. На нем уже был новый, окаймленный квадратными зубцами мундир надсотника, в котором ему сразу же стало не по себе… Мивен, что весьма необычно, был без военной накидки и принимал его в личных покоях, без свидетелей… Наблюдательный Амбеген подумал, что, возможно, ему предстоит не простой разговор. Речь явно пойдет не о службе.
– Его благородие Линез, – сказал надтысячник, словно читая его мысли, сейчас придет. Пока же я хотел бы поговорить о… разном. Желательно, чтобы все сказанное здесь осталось между нами.
Он встал и прошелся по комнате – совершенно свободно, словно никаких ступеней не существовало вовсе.
– Так вот, – продолжал он, – вопрос о твоем назначении был решен уже довольно давно, доказательства чему ты найдешь у себя на заставе… Прошло почти две недели с тех пор, как я послал туда гонца с известием, что ты стал комендантом округа, а также о назначении на постоянную должность его благородия Равата.
Амбеген удивленно нахмурился. Об этом он понятия не имел.
– Это, несомненно неприятное для тебя, расследование я допустил, поскольку оно было… необходимо. Мир, – заметил он как будто совершенно невпопад, – вовсе не стоял на месте только потому, что у нас тут война. Правда, в дартанских легендах и сказках герои готовы не есть и не спать, думая лишь о борьбе со злом. Но что есть зло? – неожиданно спросил он. Например, Алер – это зло?
Амбеген слушал его со все возрастающим удивлением.
– Вряд ли, – спокойно сказал надтысячник. – Армект – большая страна, а Империя достаточно богата. На самом деле, потеря полутора или даже нескольких десятков маленьких селений на краю света никого в столице не волнует. Тем более что алерская граница вскоре должна отодвинуться обратно… Ведь я показывал тебе то письмо от мудреца из Громбеларда? Вот видишь. Граница вернется на свое место, мы заново отстроим заставы, и дальше все пойдет по‑прежнему. Не пойми меня превратно. Здешние земли приносят имперской казне немалый доход, и в столице не собираются отказываться от этого дохода. Но ведь ты наверняка догадываешься, что расходы, которые повлечет за собой большая война, возникшая из‑за двадцати деревушек, окупятся не раньше чем через пятьдесят лет? Многие офицеры не отдают себе отчета, что каждый их лучник стоит столько, словно отлит из чистого серебра. Солдата нужно обучить, а потом много лет кормить, одевать. Плати ему жалованье, предоставь оружие, жилище… Всем этим занимается еще одна армия людей, и она тоже стоит денег. А ведь серебряная статуя не ест, не требует крова и не получает жалованья. Но и толку от статуи никакого. Впрочем, если говорить о расходах…
Амбеген кивнул.
– Все это я знаю, – сказал он.
– Знаю, что знаешь, – ответил надтысячник. – Именно поэтому я и сделал тебя комендантом округа. Меня часто осуждают за нерешительность и даже неуверенность. Но мне это известно. И хорошо, что осуждают. Я в большей степени политик, нежели солдат. Я должен взаимодействовать с комендантом западных округов, договариваться с частными землевладельцами… И время от времени мне приходится затевать расследования в отношении офицеров, которых я присмотрел на ответственные посты, – подвел итог он. – Да, расследование ничего не выявило, ты чист, словно слеза. Но только представь, что было бы, если бы я не допустил этого расследования, а ты, предположим, не справился бы с новыми обязанностями… Амбеген, надеюсь, подобная откровенность тебя не смущает? – Он впервые обратился к надсотнику по имени.
– Не знаю, чему она должна служить… – последовал осторожный ответ. Хотя, похоже, начинаю догадываться.
– Мы беседуем с глазу на глаз. – Надсотник развел руками, словно показывая, что в помещении действительно нет посторонних. – Конечно, ты понимаешь: в случае чего, я откажусь от сегодняшних слов?
– До сих пор я не услышал ничего такого, что мне хотелось бы кому‑либо повторить.
Надсотник взял со стола распечатанное письмо.
– Это из Эрвы, от коменданта Равата, – сказал он. – Кроме назначения я послал ему письмо, содержащее множество вопросов относительно случившегося за последние три месяца… Собственно, я хотел узнать мнение человека, который не думает о посте коменданта округа… Впрочем, не важно. Комендант Рават пишет много интересного, его наблюдения заслуживают внимания. И притом они опасны.
Он подал письмо Амбегену:
– Потом прочитаешь. Коротко говоря, сотник Рават убежден (и вполне возможно, он прав), что с алерцами можно вести переговоры… Похоже даже, у него есть определенный опыт таких переговоров?
– Да, – кратко подтвердил Амбеген.
Мивен снова заходил по комнате.
– Так вот, – промолвил он, заложив руки за спину. – Северная Граница единственное место во всей Вечной Империи, где постоянно идет война. Все знают, что вторгнуться на алерскую территорию невозможно, а значит, нельзя покончить с войной раз и навсегда. Но можно выигрывать – или проигрывать сражения… Как раз недавно одно из них мы проиграли. И что теперь? На глазах у всех провинций заключим с алерцами мир? Получается, что можно разгромить Армектанский Легион, занять армектанские земли, а потом заключить мир? Ваше благородие, – произнес он чуть торжественно и вместе с тем язвительно, – в Кирлане сам император следит за моими… нашими действиями. Алерцы могут отдать нам все деревни, да что там – выплатить военные репарации, даже завалить нас мешками с золотом. Причем по собственной воле, без принуждения. То есть они могут этого хотеть, никто им не запрещает, а комендант Рават может мечтать о перемирии или вообще о вечном мире. Но правда такова, что в Кирлане ждут лишь одного – горы трупов, достигающей самого неба. Как ты догадываешься, о трупах легионеров и речи быть не может. Ты стал комендантом охваченного войной округа, поскольку я разбираюсь в людях и вижу, что ты хочешь выигрывать сражения. Все равно как и по каким причинам. Скажу прямо. Кирлан смотрит на меня, я же буду смотреть на тебя. Если ты проведешь десять никому не нужных битв, которые не принесут никаких результатов, но будут победоносными прекрасно. Может, граница отступит сама. Возможно, алерцы и в самом деле пришли сюда лишь затем, чтобы откопать какую‑то древнюю статую, которая неведомо откуда взялась, и уйдут, как только совершат свои обряды. Но весь Шерер должен увидеть другое. Он должен увидеть, что именно Армектанский Легион вышвырнул их отсюда пинком под зад. Если они захотят уйти слишком быстро, мы их задержим. Пинок должен состояться, просто так им не удрать. Видишь ли, Империя не станет сжигать все селения островитян лишь из‑за того, что на Просторах появился пиратский корабль. Терпимо относятся и к определенной независимости, даже своеволию дартанских магнатов. В Громбеларде Громбелардским Легионом может командовать громбелардец. Но вот, собственно, и все. Никто не может сжечь военный округ, после чего как ни в чем не бывало уйти. Нам нужны эффектные победы. Более откровенно я высказаться не в состоянии.
Амбеген молчал.
– Должен признаться, ваше благородие, – наконец сказал он, – я принимаю все эти доводы. Более того, меня, как солдата, они не слишком волнуют, я просто не понимаю, почему до сих пор допускалось, чтобы мои солдаты бессмысленно проливали кровь? Где помощь? Где снабжение? Ведь силы алерцев достаточно хорошо известны. Они оцениваются в десять тысяч голов, не считая Золотых Племен, которых тоже все прибавляется. Где взять эти самые победы, если сражаются триста голодных солдат?
– Эрва получила все возможное, – ответил Мивен. – Амбеген, не будь наивным… Мы оба знаем, что Империя к войне не готова… Впрочем, почему должно быть иначе? У нас Вечная Империя, охватывающая весь Шерер, в котором царит Вечный Мир. Десятилетиями, столетиями держать наготове легионы? Просто так, на всякий случай? Но помощь придет, на этот раз более существенная. Уже скоро. Несколько клиньев я дам тебе сразу. Знаю, знаю, что этого мало! Сегодня вечером я созову совет, там ты узнаешь все подробности. В течение ближайших недель сюда прибудут несколько полулегионов. Командира у этих сил еще нет. Как в Кирлане, так и здесь, в Торе, слишком много желающих на пост командующего этой армией. И вот что я тебе скажу: в столице скорее доверят командование человеку совершенно неизвестному, но наиболее подходящему, который знает местность и с самого начала участвует в этой войне. Ведь, как уже говорилось, самое важное сейчас – это военные успехи… Если же таковых не будет, из этого человека сделают козла отпущения. До звания тысячника легиона тебе рукой подать, Амбеген, такими силами не может командовать надсотник… Однако хорошенько подумай. Я сделаю тебя командиром этой армии, ты во главе ее добьешься небывалых успехов, но потом один раз – всего один раз! – ты споткнешься, и тебя тут же выбьют из седла. Все победы припишут себе, перекопают все твое прошлое и обязательно найдут что‑нибудь такое, что тебя прикончит. А защититься ты не сумеешь, поскольку у тебя нет ни имущества, ни фамилии, ни высокопоставленных друзей, ты никто. Ну, Амбеген? Ты еще можешь отказаться!
Надсотник молчал.
– Нет, – в конце концов проговорил он. – Нет, комендант, я не споткнусь, и меня не выбьют из седла… Ваше благородие может не бояться за меня – и за себя тоже. Наоборот, я предпочитаю знать, чего можно ждать. И теперь как раз знаю. Спасибо за беседу.
Мивен невольно усмехнулся.
– Отлично, – коротко сказал он. – Но… Прежде чем придет его благородие Линез, мы должны обсудить еще кое‑что. Ваше благородие, я лично знаю сотника Равата, но хочу быть уверенным, действительно ли этот офицер…
– По‑настоящему достоин доверия, – прервал его Амбеген. – Здесь не о чем говорить. Хорошо, что он рассматривает самые разные возможности, вплоть до перемирия с алерцами. Я требую от своих офицеров, чтобы они думали.
– Конечно, – согласился Мивен. – Однако я о другом. Командиры не суют носы в личные дела подчиненных, однако иногда личная жизнь влияет на службу… Получив это письмо, я втайне собрал сведения о сотнике Равате, его знают многие мои офицеры. Известно ли тебе, что у твоего офицера и, насколько я знаю, друга крайне серьезные проблемы?

11

Тереза вернулась на заставу вне себя от ярости. Она владела собой до последнего мгновения, но в полумиле от ворот, уже не в силах сдерживаться, опередила отряд и появилась на плацу, когда солдат еще не было видно за клубами снежной пыли. Спрыгнув с коня, она сняла шлем и сорвала с шеи грязные тряпки, защищавшие от мороза. Вид заброшенной заставы (снег на плацу доходил до лодыжек) превратил ее раздражение и злость в настоящий приступ гнева. Несколько мгновений она стояла, тупо глядя перед собой, потом швырнула снятый с головы шлем в сугроб. Внезапно оскалившись, она быстрым шагом, а потом и вовсе бегом направилась в сторону комендатуры. Оттолкнув в сторону дежурящего у входа легионера, она ворвалась в комнату коменданта и с грохотом захлопнула за собой дверь. Рават дремал в кресле за столом. Разбуженный неожиданным шумом, он вскочил.
– Спишь?! – прошипела она. – Ты спишь?!
Тереза двинулась прямо к сотнику, словно стола между ними не было. Рават инстинктивно попятился и чуть не опрокинул кресло, когда Тереза наткнулась на крышку стола. Наклонившись, она с яростью смахнула все, что там лежало. На пол полетели какие‑то исписанные страницы, завертелось в воздухе гусиное перо. Надкушенный сухарь жадно впитывал чернила из опрокинутого пузырька.
– Что ты здесь вообще делаешь? – взвыла она. – С меня хватит, слышишь?! Я жрать хочу! – завопила она во весь голос. – И они тоже! Все, хватит с меня!!!
Еще не до конца проснувшийся Рават пытался собраться с мыслями. При таком шуме это было просто невозможно. Он открыл рот, но не смог вымолвить ни слова.
– Все время одно и то же! – Тереза оттолкнулась от стола, отступила на шаг и повернулась кругом, разводя руками, словно призывая стены комнаты в свидетели. – Все время одно и то же! А‑а‑а!!! – снова завопила она. – Я спасаюсь от стай! У меня тридцать человек! – Она схватилась за голову. Тридцать человек, слышишь?! А ты умеешь только сидеть и спать, сам бы взял отряд, вышел да посмотрел! Ездишь вокруг этого проклятого мешка, из которого то и дело вылезает какая‑нибудь стая, голов в триста, а то и четыреста! И что мне с ними делать? А?
Она снова навалилась на стол.
– Алерцы ходят сытые, – сказала она чуть тише, с неприятной усмешкой на некрасивом лице. – Они уже приучили крестьян, что запасы прятать нельзя. Если приходит стая, крестьяне бегут в лес или прямо в степь. И ждут. Ну померзнут немного, но вреда им никто не причинит. Стая входит в деревню, забирает все, что нужно, и спокойно уходит. Крестьянам остается достаточно, чтобы они не померли с голоду и даже не чувствовали себя особо пострадавшими. Сгорают только те хижины, в которых ничего нет… И крестьяне научились ничего от стай не прятать. А знаешь, от кого прячут? От меня! Попробуй купить в деревне еды для солдат или овса для коней. Нету! – снова закричала она, отступая и воздевая к небу руки. – Ни за воинские расписки, даже за звонкое серебро – нету! Ничего нет! Как только кончается то, что я везу в мешках, приходится возвращаться! А что я там везу?! Летом, по крайней мере, была трава для коней! Впрочем, меня это траханное быдло вовсе не удивляет! – Она уже визжала от ярости, вытаскивая меч, словно хотела убить им Равата. – Я бы на их месте тоже ничего не дала! Таким легионерам, которым только бы брюхо набить! Деревню от грабежей защитить не могут? Не могут! Хрен бы я дала этим дармоедам! В задницу их!..
Разрубив клинком крайнюю доску стола, она громко выложила все, что касалось задниц легионеров. Наконец Тереза медленно отступила, опустила меч и прикусила ноготь.
– Зачем ты меня туда посылаешь? – прошептала она. – Я больше не могу.
Рават молча смотрел на нее.
Сначала ее вопли взбесили его, но вдруг он неожиданно понял, что на самом деле злит его совершенно другое – он и сам так не может… Да, он не покидает заставы. Но ему не хуже Терезы известно, что происходит, хотя он и не испытал этого на собственной шкуре.
Горечь в ее словах вовсе не удивляла. Во всем округе полно было крестьян‑беженцев, людей, изгнанных из‑под занятого Алером неба. Беспомощность отрядов, ездивших вдоль границ «языка», иногда даже забиравшихся под проклятое небо, подавляла всех. Алерцы были достаточно разумны для того, чтобы не жечь деревень без необходимости. Ведь это их продуктовые склады. Сидевшим в пределах «языка» тысячам воинов нужно было что‑то есть, а доставка провизии из‑за реки, лишь недавно замерзшей, сталкивалась с немалыми проблемами. Рават, с некоторых пор знавший об алерцах больше, чем все остальные жители Шерера, вместе взятые, прекрасно осознавал масштабы этих трудностей. Ведь дело было не только в расстоянии… Для сопровождения подобных транспортов нужно было посылать целые армии.
Так или иначе, после того как алерцы выметали в деревнях все подчистую, стаи отправлялись в новые походы – в юго‑восточную часть бывшего округа Алькавы, на западные и юго‑западные территории Эрвы или, наконец, на юг, в земли его благородия Б.Е.Р.Линеза. За провизией ездили сильные, хорошо вооруженные (нередко – трофейным оружием) отряды, от которых конники Терезы могли лишь бежать со всех ног. А сами люди давно уже за провизией не ездили…
Тереза неподвижно стояла, закрыв глаза и грызя ноготь, тяжело и часто дыша. Внезапно она повернулась и направилась к двери.
– Тереза, – окликнул Рават.
Она остановилась.
– Я понимаю, что ты чувствуешь. Я все это прекрасно знаю, и потому…
– Понимаешь? – не оборачиваясь, перебила она. – Что ты можешь понимать? Сидишь себе подремываешь… Сотник Рават, комендант заставы… Во имя Шерни, где Амбеген?..
Она хотела уйти. Рават двинулся за ней.
– Вернется он, вернется! – сварливо крикнул он. – Вернется твой Амбеген и устроит тут такую резню!.. Пусть только сперва помощь выпросит! А я пойду еще подремлю, а как же! Ведь это важнее всего, чтоб ты знала!
Тереза остановилась на пороге.
– Что с тобой? – странным голосом спросила она.
Неожиданно он замолчал и опустил голову.
– Ты нужна мне, Тереза, – сказал он. – Я ждал твоего возвращения, как… Ты мне нужна, – повторил он. – Я запретил… запретил выступать против серебряных. Мы сражаемся только с золотыми. Конец твоим никому не нужным походам.
Она пристально смотрела на него. Рават сглотнул слюну.
– Поговори со мной, – попросил он. – Здесь нет никого, с кем можно было бы посоветоваться. Я принял решение, которое наверняка справедливо, и тем не менее… Творится что‑то не то, – признался он.
– С тобой? – спросила Тереза.
– Со мной, наверное… тоже.
Она снова посмотрела на него:
– Похоже на то. Ну… ну ладно. Но что ты сказал? Мы больше не сражаемся с серебряными? Почему? Ведь дело не в том, что я не… что… Она замешкалась. – Я вовсе не хочу торчать на заставе! Я хочу ходить в походы, но в теплой куртке, с полными вьюками, с водкой… Водка! – Она аж захлебнулась. – Я вернусь, – пообещала она, – но сначала… Дай мне хотя бы в нужник сходить. И поесть! Чего‑нибудь горячего! – В голосе ее снова зазвучало раздражение.
Она открыла дверь, вышла наружу и… увидела своих солдат.
Замотанные в тряпки, засыпанные снегом люди ждали на плацу, верхом на измученных лошадях. Ровные, дисциплинированные тройки, готовые к докладу. Докладу, о котором она забыла. Вокруг всадников собиралась местная пехота.
Глядя на заиндевевшие бороды и красные носы, а ниже – негнущиеся, посиневшие пальцы, держащие поводья, подсотница вдруг ощутила, как сжалось ее сердце. Она медленно подошла к солдатам, обводя взглядом их лица, не пропуская ни одного.
– Что вы здесь торчите? – хрипло спросила она. – Лошадей на конюшню, быстро! Я… – Она на мгновение замялась. – Я подогрею вам вина на кухне… Надеюсь, тут еще осталось немного, а если нет… придумаю что‑нибудь. Приходите все!
Она повернулась и поспешно ушла. Ей было немного весело, но вместе с тем очень грустно… Она понятия не имела отчего.
Тереза уже несколько недель жила словно королева. В ее распоряжении были две комнаты, предоставленные ей одной. Но это ее не радовало… Пустые и холодные помещения офицеров заставы постоянно напоминали о смерти. Ведь эти люди никуда не ушли. Они погибли, и некоторых даже не могли похоронить.
Подсотников в Эрве все время преследовали несчастья. Посланный за теплой одеждой и провизией, еще до памятного похода Равата, командир топорников пропал без вести вместе с возничими и солдатами сопровождения. Скорее всего на обратном пути они наткнулись на алерцев. Подсотник лучников погиб под Алькавой. С командирами двух клиньев конницы, прибывшими из западного округа, Тереза не успела даже переспать, не то что подружиться. Они пропали где‑то в поле вместе со своими солдатами. Кажется, один отряд она потом нашла. То, что от него осталось.
А месяц назад умер офицер топорников, алькавец, раненный во время достославного отступления Амбегена, когда остаткам тяжеловооруженных отрядов удалось пробиться к Эрве. Он долго мучился. Эту смерть она переживала сильнее всего: старый солдат умирал спокойно, она заботилась о нем как могла. Между приступами боли он рассказывал ей самые разные, иногда немного непристойные, иногда грустные, а иногда забавные истории. Однажды, вернувшись из похода, она обнаружила пустую постель.
Тереза с сожалением вспоминала о том, как злил ее когда‑то устраиваемый мужчинами беспорядок. Теперь при виде грязной миски или ножа, воткнутого в стену в качестве вешалки, Тереза только порадовалась бы… При множестве недостатков мужчины были доброжелательны и обычно более откровенны, более искренни, чем женщины. Когда‑то, едва добившись приема на службу в легион, она начинала в десятке лучниц, так что хорошо знала, что представляют собой женщины – спутницы жизни в гарнизоне… Она предпочитала мужчин. Несмотря ни на что.
Рават охотно принял ее приглашение; ей даже показалось, он предпочитает ее жилище комендатуре, постоянно напоминающей о докладах офицеров, сотник явно хотел избежать подобных ассоциаций. Он нуждался в разговоре, а не служебном докладе. Они договорились встретиться поздно вечером.
Тереза поймала себя на том, что пытается придать холодной, неуютной обстановке немного тепла. Эта мысль ее почти разозлила, но по‑настоящему она рассердилась лишь тогда, когда медный гребень безнадежно увяз в жирных, грязных, спутанных волосах. Швырнув гребень в угол, она сделала все возможное, чтобы выглядеть как можно хуже, то есть так, как обычно, после чего успешно превратила обе комнаты в такой же хлев, как и всегда. Это ей удалось превосходно и тотчас же привело ее в неподдельную ярость. Когда Рават наконец пришел, она едва не набросилась на него, разозленная своим детским поведением и осознанием того, что сама она страшна как пугало… что, впрочем, не соответствовало действительности. Гнев стягивал ее чересчур широкий рот, а верхняя губа иногда приподнималась, открывая ослепительно белые и ровные зубы. Выигрышно смотрелись и широко раздутые ноздри, воинственно наклоненная голова придавала взгляду заносчивую вспыльчивость. Она выглядела вполне симпатично… и неожиданно прочитала это в глазах коменданта. Сбитая с толку, Тереза успокоилась – и, увы, тут же подурнела.
Оба не знали, с чего начать, так что сперва просто сидели и пили принесенную Раватом водку. На голодной и холодной заставе это была настоящая редкость.
– Это солдаты… – вдруг ни с того ни с сего сказал сотник, покачивая жидкость на дне кружки.
Тереза вопросительно посмотрела на него.
– Это солдаты, – повторил Рават, всматриваясь в кружку, словно промывал в ней золото. – Серебряные алерцы. Они носят щиты и панцири, и у всех вехфеты. Обязательно – вехфеты, и обязательно – щиты. Не каждый, у кого есть щит и вехфет, – солдат. Но у каждого солдата обязательно имеется и то и другое. Это солдаты, такие же, как мы. Мы сражаемся с войском.
Он покачал головой:
– Стаи, за которыми мы всю жизнь здесь гоняемся, – это грабители. Банды разбойников, вроде наших Всадников Равнин. Отбросы общества. Но вместе с тем это как бы… профессия. Понимаешь? Так, как у нас охотники или даже китобои. Слышала о китах? Можно не быть китобоем, можно не любить охоту на китов, но добывать китовый ус и жир. Солдаты Серебряных Племен покупают у грабителей добычу. Охотнее всего – наше оружие. Там нет железа, а если даже и есть, они не умеют его выплавлять, а тем более обрабатывать. Они проигрывают… – Он посмотрел подсотнице прямо в глаза и тут же снова опустил взгляд. – Те орды золотых, что когда‑то к нам приходили, – ерунда. Просто заплутавшие стаи. Золотые, они наподобие наших волков. Но там, – он показал в неопределенном направлении, – их десятки тысяч. Они истребляют все живое, без разбора… Страшный, проклятый мир, преданный собственным создателем. Знаешь, кто останется лет через сто или двести? Одни золотые. Они будут пожирать друг друга – среди шипастых лесов и мягких как пух, ядовитых растений, которые могут есть только вехфеты. Золотые выживут. Они умеют только убивать, они не в состоянии что‑либо создать, у них нет даже языка, хотя они как‑то общаются между собой. И тем не менее они – разумные существа… Ведь золотые знают огонь и умеют им пользоваться. А знаешь, как они танцуют? О, как прекрасно они танцуют под звук чего‑то похожего на бубны… Ты бы не поверила. Зато серебряные умеют рисовать. Видела их щиты? Ну вот.
Он замолчал и отхлебнул водки.
– Ты мне рассказываешь… свои сны? – тихо, как будто несмело, спросила Тереза. – Я слышала, ты и… ну знаешь, те двое лучников… Вы вроде видите сны об алерцах. Это правда?
– Я даже начинаю понимать их язык… Отдельные слова, иногда чуть больше. – Рават вздохнул. – Не знаю, что случилось, Тереза. Или, наверное… знаю. Я был там, когда они откопали своего бога. Астат и Агатра тоже были. Видимо, тогда и… А когда еще? До этого ничего подобного не происходило.
– Но… – Подсотница поколебалась. – Но чего ты, собственно, хочешь? То есть что со всем этим делать? Ведь это только сны… Какая от них польза? В чем суть? Я могу тебя выслушать, это и в самом деле очень интересно… Девушка чувствовала, что говорит что‑то не то, но лучших слов подобрать не могла. – Вот только…
Она замолчала. Странным образом ей было жаль этого угасшего, измученного человека, который, оказывается, вот уже несколько месяцев живет чем‑то весьма необычным и непонятным. Она хотела спросить, почему он выбрал для исповеди именно ее. Но это могло быть превратно истолковано… А как иначе? Они ведь друг друга не любят, никогда не любили, три месяца вообще друг с другом не разговаривают, и…
Она прикусила губу и все же спросила:
– Почему я? Какой помощи ты хочешь? Или от меня требуется только выслушать?
Ее слова прозвучали сухо, неприязненно, почти враждебно.
– Я сплю все дольше, все чаще мне снятся сны. – Тон Равата неожиданно стал деловитым. – С Астатом и Агатрой происходит то же самое. Вот только я – командир этой заставы, а ты – мой единственный офицер, то есть, в силу обстоятельств, и заместитель. Астат и Агатра уже не годятся даже на роль простых солдат… А я чем отличаюсь? Подхожу ли я на роль командира?
Он пристально посмотрел на нее.
– Ну? – со странной, мрачной иронией спросил он.
Тереза не ответила – а что она могла ответить?
– Я хотел дождаться возвращения Амбегена, – сказал Рават. – Но последние три дня жду только тебя… Я поеду туда.
– Куда поедешь?
– К алерцам, – спокойно промолвил он. – Тереза, с ними можно договориться! Ты примешь на себя командование заставой. Астат и Агатра скорее всего поедут со мной. Они могут пригодиться…
– Ты бредишь? – резко спросила Тереза. – Или опять заснул? Говоришь, с тобой такое часто бывает? Сейчас я в этом убедилась!
– Послушай, Тереза…
– Не желаю слушать всякие глупости. О своих снах рассказывай на здоровье. Если те знания, которые тебе дают, истинны, можно прикинуть, как их использовать. Но…
– Я как раз и говорю о том, как их использовать! Я могу…
– Знаешь, что ты можешь? Можешь… – Она недвусмысленно выразилась, что именно он может. Язык у нее и в самом деле был весьма заборист. – Какие переговоры? С кем?! И касательно чего? А?
– Касательно перемирия. Совместных действий против золотых.
– Чего? Перемирия?! Золотые – херня! – рявкнула она во весь голос. – О Шернь, да какой дрянью тебе башку засрало?
– Думай, что говоришь! – не выдержал Рават.
– Хочешь сказать, что золотые явились сюда вслед за серебряными? Золотые?! Да золотых я копытами топтала как хотела, и знаешь, что они против меня могли? Могли… – завопила она на всю заставу. – Да только я не дала! Говорят, ты получил постоянное назначение?! Ну вот и сиди на своей заднице ровно! На заднице!!! Или на голове, я уже сама не понимаю, где у тебя что!
Он чуть не взорвался, но сумел‑таки взять себя в руки.
Они стояли друг напротив друга – даже не заметили, как вскочили с мест. Сотник отступил на полшага, беспомощным жестом поднял руки и тут же их опустил.
– Послушай, – попытался он еще раз. – Они пришли сюда, чтобы найти бога. Того, что дал им разум. Когда‑то он был изгнан, проклят… заключен в статуе каменного дракона… Впрочем, не знаю, все это… очень странно. Видимо, они могут разбудить бога, вернуть его. Я не до конца понимаю, в чем тут дело, они сами, кажется, не все понимают… И ничего странного. Разве я могу понять Шернь?
– Рават, что с тобой творится? – спросила Тереза.
Он замолчал. У него возникли опасения, что эту стену ему не пробить.
– Ну что с тобой? – повторила она, тоже пытаясь заставить себя успокоиться. – Сядь, выпей водки. Только послушай, как все это звучит: сотник умирающей от голода заставы отправляется заключать перемирие между Вечной Империей и Серебряными Племенами Алера… Слышишь? Сотнику приснилось такое вот перемирие. Ну и пошел он его заключать. Просто здорово.
Рават прикрыл глаза:
– Не вижу ничего смешного.
– В самом деле?
– Нет, не вижу.
Она покачала головой:
– Хочешь закончить свою карьеру? Таким образом? Знаешь, комендант, а может, проще повеситься? А? Как всаднику, с седла. Хочешь, я коня из‑под тебя выгоню?
Иногда разговаривать с ней было просто невозможно. Она все превращала в издевку и насмешку, не слышала ни единого слова. К тому же крепкая солдатская водка убрала ее внешний лоск, оболочку приобретенных среди офицеров хороших манер… Куда‑то исчезли проведенные в легионе семь или восемь лет, – казалось, будто эта молодая женщина делает все, лишь бы показать, кем она была до того, как военный мундир изменил ее жизнь. Наружу вылезла натура простой крестьянки, которой впору коров пасти, а не конницей командовать. Как и она, подавляющее большинство солдат и четвертая часть офицеров происходили из крестьян, никто об этом даже не думал, поскольку солдат есть солдат, не более того… Но что касается Терезы, порой создавалось впечатление, что она украла офицерский мундир и теперь, когда ее поймали на обмане, будет вынуждена его отдать. Равату очень хотелось сказать ей об этом, но тут же ему стало стыдно: даже думать о таком нельзя. На войне все равны. Все они – легионеры, добровольно избравшие войну своим ремеслом.
– Что ж, ладно, разговор окончен, – сказал Рават, старательно скрывая раздражение. – Я принял решение, и, собственно, ты, подсотница, никак на него не повлияешь. Я прикажу тебе остаться на заставе, и все. Думал, что ты попытаешься меня понять, может, что‑то присоветуешь… Нет так нет. Раньше уйти было нельзя, но теперь я передаю командование тебе и, значит, спокойно могу отправиться в путь. Уеду завтра утром. Все.
– Погоди, – возразила Тереза. – Ведь не можешь ты так просто…
– Могу. Знаешь, что мне нравится в войске? То же самое, что и тебе. Насколько я знаю, мы стремимся к своей цели разными путями, но результат‑то один. Да, я люблю поговорить с подчиненными, поскольку хочу, чтобы они знали, чем я руководствуюсь. Но в конце концов, Тереза, на этой заставе я – король. Я могу делать все, что угодно, и отвечаю только перед начальством… Одно дело, я бы принялся раздавать странные, непонятные приказы, однако передать командование? На это я всегда имею право.
Тереза уже порядком напилась и, судя по всему, потеряла нить разговора. С тем же успехом Рават мог спорить со стеной. Он встал и направился к двери. Однако неожиданно трезвые слова заставили его остановиться:
– А кроме того? Кроме тех снов? Случилось ведь что‑то еще, что‑то очень плохое. Да?
Он медленно обернулся. Глаза Терезы блестели, но было видно: говорит она вполне сознательно. Подсотница снова удивила его, проявив неслыханную интуицию. Ведь она не могла знать…
– Конечно, это не мое дело. Но и в твои сны я тоже не лезла… Если уж решил поговорить со мной, выкладывай все.
– О чем ты? – спросил он.
Они долго смотрели друг другу в глаза.
– Мне известно, что ты отнюдь не беден, – наконец проговорила она, взвешивая каждое слово. – У тебя много друзей, я слышала, у тебя прекрасная жена… Но вдруг такой человек, как ты, бросает все, бежит на Северную Границу и не спешит возвращаться, хотя то, что здесь можно приобрести, у него уже давно есть… А сейчас внезапно выясняется, что ты к тому же хочешь одним движением перечеркнуть всю свою военную карьеру. Ты отбросил одну свою жизнь, а теперь хочешь сломать другую? Сны об алерцах это ведь не главное, правда?
– Ты что, размышляла о моей жизни? – тяжело спросил он, опершись спиной о стену.
Тереза внезапно потупила взгляд:
– Много раз.
Он прикусил ус и нахмурился:
– Но почему?..
Тереза вздохнула:
– Не знаю.
Она снова подняла взгляд.
– А ты, – горько спросила она, – задумывался ли ты о моей жизни? Хотя бы раз?
Он покачал головой:
– О жизни, наверное, нет… Но временами я думал о тебе, Тереза.
Неожиданно ему стало больно. Возможно, виной тому были мучительные, навязчивые сны, не приносившие отдыха, или выпитая водка, а может, странный, прощальный настрой этого разговора… В общем, он сел прямо там, где стоял, у стены, и, опершись головой о камень, выложил все женщине, которая терпеть его не могла.
– Мне некуда возвращаться, но и торчать здесь я больше не могу… подытожил он. – Сама представь. Разве я смогу охотиться на алерцев и дальше, зная о них то, что знаю? Зря я сюда приехал. Она… – он все время говорил о жене «она», – хотела иметь в мужьях прославленного солдата, но где солдат должен был снискать свою славу? В саду возле дома? За дружеским столом? Я, Тереза, всегда один и тот же… Не понимаешь? Я очень тебя уважаю, больше всего тогда, когда это не заметно вовсе… Ибо я такой же, как и она. Я хотел бы иметь рядом гордую, непокорную женщину, которая знает, чего хочет, и в голове у которой что‑то есть… Но… Женщина эта не должна командовать конницей. Что поделаешь, если именно такие женщины хотят командовать конницей, а те, что сидят дома, вовсе не гордые, они редко когда знают, чего хотят… Я никогда бы к тебе не пришел, – он показал на разворошенную постель, – поскольку ты все равно вышвырнула бы меня вон.
Рават слабо улыбнулся:
– Скорее я предпочел бы пойти к солдаткам. Видишь ли, я не хотел ей изменять, а с тобой – это была бы измена. Все точно так же, как дома со слугами, – рассеянно говорил он, забывая о том, что весь мир для подсотницы заключался сначала в убогой деревне, а потом – в военных гарнизонах. – Лишь удовлетворение потребностей, а измена… Ведь она могла со слугами так же, как я – с солдатками. На то и слуги в доме. Чтобы оказывать услуги.
Молча, прикусив губу, Тереза слушала его все более бессвязную речь.
– Сломать жизнь. – Он тряхнул головой. – Что тут еще можно сломать? Военную карьеру? Да что мне с этой карьеры? Я хочу от всего освободиться. Мне кажется, я могу изменить… весь мировой порядок. Может, стоит попробовать? Тереза, я должен ехать к алерцам, потому что… потому что должен. Да, слишком многое мне в жизни не удалось, но даже не в этом дело. Не только в этом. Я поехал бы, так или иначе. Когда сделаю то, что должен, наверное, тогда я буду думать, что дальше. Если и не брошу войско, то попрошу должность… кто его знает? В Дартане? Или в Громбеларде? Пока не знаю, ничего не знаю.
Он замолчал.
– Иди, – негромко сказала Тереза. – Командование ты передал. Теперь иди.
Он кивнул ей, поднялся – и вышел.
Разбитые окна были закрыты какими‑то одеялами, благодаря чему тепло уходило из комнаты чуть медленнее. Сквозь узкую щель между оконной рамой и неровно повешенной «занавеской» проникал луч желтого, мигающего света. Огоньки стоящих на столе свечей мерцали, и в ритме их мерцания загорались и гасли снежинки под окном.
Сидящая в комнате женщина, и без того уже оглушенная отвратительным самогоном, напивалась все сильнее.
Из мрака, из‑за угла здания, появилась какая‑то тень. Навстречу ей вышла вторая.
Когда падал густой снег, от котов‑разведчиков не было никакой пользы. По уши увязающий в сугробах, оставляющий везде следы, видный как на ладони – такой кот‑солдат никому не нужен. Разведчики Дорлота давно не покидали заставы. Люди, привыкшие к виду котов‑легионеров, лишь делали вид, что «все нормально». Но ни одна часть не насчитывала целых восьми котов. Мало того, не все они были тирсами, как Дорлот… Двое разведчиков происходили из громбелардских гадбов. Старательно скрывая беспокойство, солдаты косо посматривали на этих странных созданий. Редко кто умел договориться с котом – не определишь, что оскорбит его, а что развеселит. Ну а гадбы вообще были созданы Шернью как машины для убийства… Ничто на свете, обладающее подобными размерами и весом, не имело ни малейшего шанса на победу в поединке с этим управляемым разумом клубком мышц. Застигнутый врасплох человек мог стать легкой добычей, уже в первое мгновение ослепленный меткими ударами когтей… Солдаты вовсе не считали, что коты стоят ниже их по развитию, однако попробуй пойми, что у кота в голове, отсюда разнообразные опасения. В особенности побаивались намного более крупных, чем тирсы, и малоизвестных в Армекте воинов‑гадбов.
Именно такой кот и встретился с Дорлотом под окном, через которое можно было заглянуть в комнату Терезы.
– Он уже не вернется, – сказал гадб. – Спит.
Последовал быстрый, немногословный кошачий разговор, почти непонятный для человека. Поскольку Рават не собирался еще раз беседовать с подсотницей, оставалось действовать, пока женщина не упилась до потери сознания. Если уже не упилась…
– Вэрк, – сказал Дорлот, утонувший в холодном белом пуху по самое брюхо. – Я иду к ней.
Большими прыжками он понесся по снегу. Сначала отчаянно царапался в дверь, но быстро выяснилось, что скорее он привлечет внимание часовых у частокола, чем добьется аудиенции… Вернувшись к окну, Дорлот оттолкнулся и с каменным спокойствием приземлился прямо посреди комнаты – вместе с сорванным одеялом. Тереза испуганно вздрогнула, потом, обернувшись, стала разглядывать запутавшегося в тряпке кота, словно не веря собственным глазам. Учитывая ее состояние, в этом не было ничего удивительного.
– Кот, – наконец проговорила она.
Она терпеть не могла котов. Использовать их способности она не умела, ну а то, как они воспринимают и исполняют приказы, всегда доводило ее до белого каления. Тереза тяжело встала и, пошатываясь, зашарила в поисках меча… Впрочем, она тут же потеряла равновесие и оказалась на полу, нос к носу с десятником разведчиков.
От убийственного перегара обычно не слишком впечатлительного кота затошнило. Пиво он любил, но к водке относился как к обычному яду; от одного ее запаха хотелось ощетинить усы и прижать уши.
– Бесполезно, – мрачно сказал он сам себе.
Подсотница пыталась подняться, что‑то неразборчиво бормоча.
– Завтра, слышишь? – выразительно проговорил Дорлот. – Завтра поговорим. Сегодня же запомни одно: не отпускай Агатру с Раватом. Слышала? Запомнишь? Агатра должна остаться на заставе.
Тереза подползла на четвереньках к стене, оперлась головой и начала блевать.
Кот двинулся обратно к окну.
– По… подожди, – выдавила она. – Что ты сказал?
– Не отпускай Агатру с Раватом, – повторил десятник. – Астат хочет идти, но она – нет. Я это точно знаю. Запомнишь? Задержишь ее?
Она кивнула, набрала в грудь воздуха, и ее снова вырвало.
Кот исчез за окном.

12

Амбеген вернулся на заставу через шесть дней после того, как уехал Рават. С собой он привел два клина конницы во главе с опытными подсотниками. Кроме того, Амбеген пообещал, что в ближайшее время прибудут обозы с продовольствием и теплой одеждой, пока же он привез на вьючных лошадях лишь короткие куртки и рукавицы для конницы, чаще всего выходившей в поле. Известие об отсутствии коменданта заставы Амбеген принял необычно спокойно, могло даже показаться, будто он ждал чего‑то подобного. Впрочем, вопрос этот он отложил на потом. Не присаживаясь и не отдохнув, наспех перекусил и взялся за наведение порядка.
Еще до вечера всем стало ясно, что главная проблема вовсе не в отсутствии запасов, не в морозе и не в тысячах алерцев. Прежде всего – не хватало хозяина. Расхлябанное руководство Равата подкосило и без того не лучший моральный облик солдат, от дисциплины не осталось и следа. Конница, хоть это и было бессмысленно, все же выходила в поле и кое‑как патрулировала дороги между селениями. Но пехоте на заставе делать было абсолютно нечего. К тому же оказалось, что серебряные алерцы должны стать… союзниками, а преследовать и истреблять нужно только золотых. Давно уже ходили слухи, что у коменданта «что‑то не того», а поскольку все знали о странных снах Агатры и Астата, то начали подозревать, что и с Раватом творится нечто похожее. Двое лучников держали язык за зубами, но товарищи и не стремились вытянуть из них правду – зачем? Все и так ясно. Подобная неразбериха солдатам совсем не нравилась. Им нужны были четкие указания: вот это враг, а это друг, защищаем деревни или сидим на заставе… Что угодно, лишь бы понятно и просто.
Шесть дней под руководством не любимой никем Терезы развалили заставу окончательно. У подсотницы не было опыта командования подобным гарнизоном. Что же касается авторитета… Она могла управиться в поле с тридцатью конниками, но голодная, обленившаяся толпа в четверть тысячи человек ни во что Терезу не ставила. Подсотник не имеет права командовать заставой – это любой дурак знает. Если бы в Эрве была старая команда… Но за последние три месяца через заставу прокатилась настоящая волна солдат‑новичков, из которых мало кто знал постоянно отсутствующую, вечно болтающуюся по степи подсотницу конных лучников. Амбеген вернулся как раз вовремя, чтобы предотвратить надвигающуюся катастрофу, о последствиях которой он предпочитал не думать.
Сначала он забрал у Терезы подписанные Раватом ходатайства о присвоении офицерских званий. Подсотника обычно давали с большой помпой, это было нечто большее, чем просто присвоение очередного звания. Полученный статус офицера легиона раз и навсегда освобождает от всяческой зависимости, иными словами, покинув войско по истечении контракта, офицер, пусть даже бывший крестьянин, может не возвращаться в свою деревню. Звание офицера приравнивалось к инициалам дополнительных имен всех носителей Чистой Крови; для тех же, в чьих жилах всегда текла благородная кровь, это звание становилось необычайно престижным подтверждением высокого ранга. Поэтому стать офицером было нелегко. Требовался определенный стаж безупречной службы, знание военного дела и уставов, хорошие манеры и приемлемая внешность (беззубый, неотесанный карлик вряд ли станет командиром имперских войск) и, наконец – или даже прежде всего, – умение читать и писать. Согласно принятому порядку, комендант заставы – как, например, Рават – имел право лишь переслать ходатайство о присвоении звания подсотника коменданту округа, который утверждал это ходатайство (или не утверждал) и передавал его выше. После того как согласие от командования было получено, человек становился кандидатом в офицеры – именно кандидатом, отвечающим основным требованиям, но еще не сдавшим трудный и строгий экзамен. Лишь сдав этот экзамен, кандидат получал звание подсотника. К счастью, в условиях войны вся эта процедура значительно сокращалась; комендант заставы в звании сотника мог сам оценивать пригодность кандидата, причем обязательным было только умение читать и писать, на все остальное смотрели сквозь пальцы. Соответствующие экзамены откладывались на потом. Вот почему Рават подписал временные документы. За Амбегеном оставалось утвердить их.
Новый комендант округа сразу же взялся за дело. Снег перестал, мороз держался несильный; оттепель держалась целых два дня, из‑за чего повсюду повисли сосульки. Часть сугробов растаяла, но снег обледенел и покрылся твердой коркой, из‑за чего плац превратился в одну огромную ловушку, по сравнению с которой армектанские ступени в комнатах – сущий пустяк. Амбеген приказал сколоть лед и вынести за ограду. Как только работа была закончена, тут же состоялся общий сбор – торжественный, но краткий. Надсотник обратился к солдатам и вручил подписанные документы. Легионеры обрели командиров.
– С этого момента только от вас самих зависит, сохраните вы свои звания или нет, – строго сказал он, показывая на бумаги. – Но формальности все равно придется выполнить, после того как закончится война. Напоминаю об этом уже сейчас.
На самый конец Амбеген припас еще одно назначение, привезенное из Тора. Он вызвал из строя Терезу и вручил обрадованной, изумленной, почти испуганной девушке удостоверение сотника легкой конницы. В обычных условиях ей пришлось бы ждать повышения года два, не меньше.
– Ты заслужила звание, как никто другой, – сказал комендант достаточно громко, чтобы его услышали все.
Первое совещание состоялось в первый же день, поздно вечером, собственно, уже ночью. Собрались все в большой обеденной комнате специальных залов в Эрве не предусматривалось, а пятеро офицеров, составлявших некогда все кадры заставы, обычно совещались у коменданта.
Несмотря на то что на обсуждение были вынесены весьма серьезные вопросы, Амбеген с трудом сдержал улыбку. Новые офицеры уже надели мундиры подсотников (которые он предусмотрительно захватил из Тора) и довольно, гордо поглядывали на обшитые полукруглыми белыми зубцами рукава и нижние края своей формы. Тереза, как настоящий ветеран, пыталась сдерживать свою радость, но молодая, двадцатитрехлетняя природа то и дело брала верх. Несколько раз она чуть улыбнулась, из‑за чего ее некрасивая физиономия стала еще более некрасивой.
Амбеген видел в этих радостных лицах подтверждение справедливости своего решения; он правильно поступил, что не стал тянуть с повышениями. Высокий моральный облик командиров влияет на моральный облик солдат, и в результате простейшая операция, заключавшаяся во вручении иначе скроенных и обшитых мундиров, разом увеличила боеспособность Эрвы чуть ли не вдвое.
Сначала Амбеген утвердил реорганизацию гарнизона, которую довольно неуклюже, но все же провел Рават. Он изменил лишь одно: всю конницу, в составе двух клиньев и одной полусотни, объединил в одну колонну и поставил во главе Терезу. Пехота осталась разбитой на самостоятельные клинья, чего и добивался Рават (впрочем, вполне справедливо, ведь, кроме Терезы, ни у кого не было достаточного опыта, чтобы командовать чем‑то большим, нежели клин). Потом Амбеген коснулся вопроса восстановления заставы; комендант Рават, строивший планы перемирия с Алером, не обращал внимания на столь приземленные вещи… На заставе скорее ковырялись в земле, чем вели какие‑то ремонтные работы. На самый конец осталась общая ситуация. Амбеген хотел, чтобы новые офицеры ясно отдавали себе отчет в том, что участвуют не просто в обороне Эрвы от полчищ золотых и серебряных алерцев.
– Скоро придет подкрепление, – сказал он. – Завершился сбор полулегионов в городских округах Рина и Рапа, эти силы уже выступили. Полулегион морской стражи заменил гарнизоны этих округов. Всего из‑под Рины и Рапы прибудут два легиона в полном составе, а это полторы тысячи солдат. В основном легкая пехота.
– Пехота? – негромко удивился кто‑то и тут же сконфуженно замолчал.
Амбеген никак не выказал своего раздражения, хотя имел полное право взорваться. Просто ему хотелось верить, что в поле новые офицеры обязательно проявят себя. Ну а пока они демонстрировали полное отсутствие элементарных знаний. Что ж, по крайней мере, у него появился повод подтвердить авторитет одного человека…
– Легкая пехота, – повторил он. – Напоминаю, это городские округа. Тереза, объясни подробнее. Я хочу, чтобы все ясно представили положение дел.
Сотница не случайно стала офицером. Амбеген был уверен, что знания этой девушки, которая была значительно моложе некоторых слушателей, произведут должное впечатление. Новоиспеченным командирам следует понять, что их обязанности заключаются не только в том, чтобы вовремя заорать «марш, марш!» и повести солдат в атаку.
– Северная Граница, – спокойно начала Тереза. Она говорила негромко, словно знала, что это самый лучший способ привлечь внимание слушателей. Два Западных Военных Округа с командованием в Ревине и два Восточных с командованием в Торе. Западные округа снабжаются и пополняются из городского округа Трех Портов. Надеюсь, всем известно, что это столичный округ?
Кто‑то коротко рассмеялся и умолк.
– В Кирлане стоит Императорская Гвардия, так что солдат для западных округов обучают только в Каназе и Донаре. Говоря о Каназе и Донаре, я имею в виду, что там находится командование городских гарнизонов. Кроме того, в Каназе располагается и командование всех сил округа. Будучи портовыми городами, Каназа и Донар охраняются солдатами морской стражи. Восточные округа, то есть нас, снабжают Рина и Рапа. Это тоже порты, хотя Рина находится достаточно далеко от моря. Однако морские парусники до нее все же доходят – благодаря Лаве, очень глубокой и широкой в нижнем течении. Каждый из этих городов охраняет полулегион морской стражи. Из чего следует, что все четыре города, снабжающие четыре военных округа, могут прислать самое большее солдат морской пехоты. Устойчивых к морской болезни и незаменимых в абордажных схватках с пиратами.
Тишина. Подсотники, похоже, пытались понять, говорит сотница всерьез или шутит. Амбеген с трудом сдерживал улыбку.
– Однако округа – это не только большие города, – помолчав, продолжала Тереза. – Кроме морской стражи во всех округах размещаются силы Армектанского Легиона. В округе Рапа – полулегион, а в округе Рина – целых два полулегиона. Это настоящие боевые подразделения – в отличие от тех, что стоят в других частях Империи. Дело все в том, что лишних солдат оттуда направляют к нам, для возмещения понесенных потерь. За городскими стенами разбросаны небольшие гарнизоны пехоты и конницы, которых достаточно для поддержания мира и обучения соответствующего количества солдат для застав, однако в сумме конница составляет меньшинство войск. Однако сейчас речь идет не о пополнении, а лишь о том, чтобы направить на Северную Границу все имеющиеся в распоряжении силы. Так что сюда придет пехота из городских патрулей. Не только она, но в основном она. Кроме того, полулегион моряков из Рины… так, господин? – обратилась она к надсотнику. – Ты говорил о двух полных легионах, а также о том, что часть морской стражи из Рапы переброшена в Рину?
Амбеген кивнул.
– Именно так, – сказал он. – Конечно, приходящее на заставы пополнение – солдаты новые, необстрелянные, – продолжил он, видя неуверенные взгляды подсотников. – Военный опыт можно приобрести только в сражениях. Но в состав вышеперечисленных сил входят также несколько добровольных отрядов Армектанской Гвардии. Это клинья, состоящие в основном из тех, кто уже сражался здесь и достойно завершил службу на границе. Кроме того, Три Порта предоставили легион, подкрепленный колонной Имперской Гвардии. Когда я уезжал из Тора, конница из Трех Портов уже была там. Вместе Три Порта присылают тысячу двести человек. Кроме того, мы, возможно, получим несколько отдельных клиньев конницы, собранных из разных округов. Вроде тех, что я привел сегодня. – Он кивнул в ту сторону, где сидели командиры названных отрядов. – И это все. До весны.
Некоторое время царило молчание.
– А что весной? – спросил кто‑то.
– Это нас пока не волнует, – вежливо ответил надсотник. – Потому что, подсотник, нам еще предстоит сражаться всю долгую зиму.
Молчание затягивалось. Среди собравшихся в комнате офицеров мало кто имел хоть какое‑то представление о стратегии. Однако не нужно обладать особыми знаниями, чтобы понять: столкнувшись с тысячами серебряных воинов, эти три легиона рассыплются, как песочный замок от пинка ногой.
– Ну ладно, хватит, – сказал Амбеген, вставая. – Независимо от вашего мнения я все равно считаю, что с такими силами можно сделать немало. Основная проблема заключается не в том, как их использовать, но в том, где их разместить… Не у нас же в Эрве, – закончил он полушутя, полусерьезно. – На этом совещание закрывается, всем спасибо. Тереза, – остановил он сотницу, – ты задержись.
Вскоре они остались одни.
Амбеген устал, но старался того не показывать. Он справился с самыми срочными делами, поставил заставу на ноги – теперь можно посвятить себя другим занятиям. Оставалось лишь следить, чтобы каждый занимался тем, что от него требуется.
– Итак, сотница, – начал он. – Говори.
Комендант внимательно выслушал рассказ о том, что предпринял Рават.
– Шесть дней, говоришь, прошло? – пробормотал он. – И что? Никаких вестей?
– Никаких, – словно эхо, откликнулась она.
Он подал ей несколько исписанных страниц.
– Это копия письма от мудреца из Громбеларда, – сказал он. – Ознакомься как можно быстрее. Не знаю, почему комендант Мивен держал его у себя так долго, вместо того чтобы сразу разослать по заставам. Хотя… возможно, оно и к лучшему. Это письмо содержит мало полезной информации – только сейчас мы можем кое в чем разобраться. Три месяца назад никто бы вообще ничего не понял. Знаешь ли ты, – неожиданно спросил он, – что у Равата очень серьезные проблемы? Личного характера. Служебные ему только предстоят…
Он заметил, что девушка неподвижно застыла.
– Знаю, – негромко промолвила она. – Тебе, господин, он тоже рассказывал?..
Вопрос был, что называется, наивным, и Амбеген лишь покачал головой.
– Так или иначе, мне это известно, – уклончиво ответил он. – Но ты говоришь, что тебе он доверился?
– Нет, – солгала Тереза, сильно покраснев. – Да, – тут же призналась она. – Мы разговаривали.
Подробности разговора он выспрашивать не стал.
– Ты сказала, что Дорлот?..
– Все разведчики. Они пошли следом за Раватом. И это меня больше всего беспокоит, поскольку от них тоже нет никаких известий. Такая зима не слишком хорошее время для кота?.. – отчасти спросила, отчасти констатировала она. – Наверное, зря я согласилась…
– Напротив, – возразил комендант, – это лучшее, что ты могла сделать. У этого кота есть голова на плечах, хорошо, что ты послушала его совета. Ты ведь задержала Агатру?
– Ясное дело, что задержала… – Тереза помрачнела еще больше. – И дело не только в… На заставе десять лучниц, три девушки‑курьера и еще несколько – для помощи на кухне. Вот только после того Эрву разграбили, травок у нас не осталось. И зачем алерцам эти снадобья понадобились? – Она со злостью посмотрела на него. – Уже четверо ходят беременные! Одной войско вообще разонравилось. – Тереза скривилась. – Будет теперь рожать, нянчить… а, меня это уже не касается! Но остальные три будут, видимо, прыгать со стола, ведь средств для изгнания плода у нас нет! Так оно и получается, господин: теплые куртки ты привез, прекрасно, но о том, чтобы забрать из Тора мешочек сушеных листьев, которые почти ничего не весят, не подумал… В Торе наверняка это есть.
Амбеген прикусил губу: в самом деле, это он как‑то упустил из виду.
– Что, Агатра тоже? – спросил он.
– Агатра – прежде всего. Но для этой девушки легион – все, что у нее есть в жизни, и я по‑настоящему за нее боюсь. А еще больше за ту малышку, даже не знаю, как ее зовут… – Она задумалась. – Девочка с трудом пробилась в легион, едва успела попасть сюда с последним пополнением – и всему конец. Возвращайся, малышка, к себе в деревню, о всех своих мечтах можешь забыть… Она обязательно что‑нибудь с собой сделает, я знаю, что говорю. – Тереза серьезно глянула на Амбегена. – Я попала в войско, когда была немногим старше, и родом происхожу из такой же точно деревни. Если бы со мной случилось нечто подобное, я бы перерезала себе вены.
Амбеген нахмурился. В разговоре была поднята тема, которой он никогда не принимал во внимание. Впрочем, хорошо, что об этом заговорили. Он внезапно осознал, сколь поверхностно разбирается в проблемах своих подчиненных. Вроде бы ему всегда было что‑то такое известно, но…
– А та, что хочет рожать… – сказала Тереза. – Нужно побыстрее отправить ее отсюда. Остальные девушки могут дурно с ней обойтись.
– Ты не преувеличиваешь? – язвительно заметил комендант. – Не помню, чтобы мне приходилось с таким сталкиваться.
– Зато мне приходилось, – спокойно ответила Тереза. – Комендант заставы, и вообще командир, никогда ни с чем подобным не сталкивается. Он узнает лишь о том, что лучница больна и ее нужно отправить в тыл. Но он не знает, что больна она из‑за того, что другие избили ее ногами в живот. Сейчас я, к сожалению, не могу участвовать в подобных штучках, но когда‑то охотно прикладывала руку.
Комендант остолбенело смотрел на нее.
– Что ты несешь? – пробормотал он.
Она спокойно посмотрела ему в глаза:
– Нет, это я спрошу: а что ты себе воображаешь, господин? Хочешь, расскажу тебе, как все выглядит? – Она откинула волосы со лба. – Тебе четырнадцать, и ты живешь в деревне. Все, что тебя окружает, – свиньи, коровы и пятеро братьев и сестер, из них половина несмышленыши. И вот в один прекрасный день в деревню приезжают солдаты… – Она уставилась куда‑то в угол комнаты. – А с ними десятница, ей, может, лет двадцать или и того меньше. На ней синий мундир со звездами на груди, она сидит верхом на великолепном коне, и солдаты обращаются к ней «так точно, госпожа; никак нет, госпожа». Они ищут место на постой. Потом приезжают еще солдаты, а с ними офицер, но какой! Какой мужчина! Ты такого никогда в жизни не видела! И он разговаривает с этой десятницей, они над чем‑то смеются, шутят, она что‑то ему советует, он слушает, она от его имени начинает отдавать приказы… А вечером ты слышишь, как десятница беседует с твоими дядей и отцом. Оказывается, что это такая же девушка, как и ты, которая еще недавно пасла свиней! Ты не в силах в это поверить! Утром солдаты едут дальше, а ты находишь маленький, плохонький лук, из которого отец научил тебя пускать стрелы, чинишь его и стреляешь в дерево на пастбище, у тебя только две стрелы, а потому приходится больше бегать, чем стрелять… Потом ты просыпаешься посреди ночи, выбираешься из дому и снова стреляешь – при свете луны, на рассвете, на закате. У тебя поранены тетивой пальцы, ты постоянно не высыпаешься, проходят месяцы, потом год, но ты постоянно думаешь о прекрасной десятнице. Наконец ты стреляешь лучше всех в деревне. И тогда дядя приносит какое‑то грязное, измятое письмо, прошедшее через множество рук, они совещаются с отцом, видно, что они не слишком довольны, но вместе с тем горды… Они зовут тебя, совместными усилиями читают его, и ты узнаешь, куда и когда следует явиться, чтобы быть принятой в войско!
Сотница встала. Она была взволнована, возбуждена и разгорячена. Амбеген молча смотрел на нее. До сих пор ему не приходилось слышать ничего подобного.
– А там толпы, – помолчав, продолжала она уже тише. – Десятки, сотни таких, как ты… Больше всего парней, но есть и девушки. Приходят офицеры, ты идешь, куда тебе велят, сначала надо стрелять из лука, с тобой даже не разговаривают. Потом качают головой и говорят: «Нет, девочка, стрелять мы здесь не учим. Да, мы можем показать, как метко попасть в цель, сидя на несущемся галопом коне, но сначала ты убеди нас в том, что всегда попадешь в цель, стоя на месте».
Она сделала паузу.
– Ты боишься вернуться в деревню. И все же возвращаешься, но не можешь спать, не можешь есть, только плачешь. Отец сжимает зубы, куда‑то идет, что‑то продает и однажды приносит лук, настоящий военный лук с запасом стрел. И ты неожиданно видишь, что этот добрый, усталый человек, ничего хорошего от жизни не получивший, хотел бы иметь дочь‑легионерку, в облике которой воплотились бы его собственные потаенные мечты… Как бы он гордился, имея такую дочь, один‑единственный во всей деревне! И ты стреляешь, стреляешь, стреляешь, стреляешь, пока руки у тебя не становятся твердыми, словно куски дерева! И в следующий раз тебя принимают в легион! Ты приходишь домой в мундире лучницы, и отец при виде тебя плачет!
Девушка взволнованно замолчала.
– А некоторое время спустя в отряде, – наконец продолжила она, появляется девушка, которая только и хочет, что рожать детей. Стать матерью‑армектанкой. Может, это именно из‑за нее тебе в прошлый раз не хватило места – тебе или другой девушке, которая теперь, как и ты когда‑то, изо всех сил натягивает лук, купленный ей отцом на последние сбережения. Ты хочешь стать матерью – зачем же лишать других мечты? Подставь задницу – и все дела. А потом воспитывай хоть пятерых, хоть семерых. Воспитывай как умеешь, пусть даже кто‑то умрет с голоду – ничего страшного, мало ли щенков подыхает! Надеюсь, теперь ты, господин, понимаешь, почему девушки избивают таких сук. И не осуждаешь меня, что я им не мешаю.
Амбеген потрясенно молчал. Ему вдруг открылась темная сторона жизни. А ведь ему казалось, что в этой жизни все так хорошо знакомо… Хотя так ли уж темна эта самая сторона? Ведь это было рядом, на расстоянии вытянутой руки. Он ничего не знал о страстях и переживаниях своих людей, в то время как первая же остановленная на плацу солдатка наверняка бы ему все рассказала, стоило лишь спросить. Но он не спросил. За целых двадцать лет службы не спросил ни разу… Да, ему не приходилось видеть беременных солдаток – ни раньше, в бытность простым легионером, ни позже, когда он стал командиром. Поэтому Амбегену казалось, что такой проблемы не существует. Пару раз он слышал что‑то о бабских снадобьях, иногда отпускал лучницу, чтобы та пошла в деревню, к какой‑то знахарке… Вроде бы он даже подозревал зачем. Ну и что? Только однажды возникли серьезные хлопоты: у какой‑то лучницы пошла кровь, но тогда у него были дела посерьезнее: на заставе лежало столько раненых, что одна внезапно заболевшая девушка… Ее отправили в тыл вместе с другими ранеными. Честно говоря, он даже не знал, чем все закончилось. Несколько выздоровевших вернулись на заставу. Она нет… Но не вернулись и многие, многие другие.
– Агатра, во всяком случае, осталась. – Сотница неожиданно вернулась к сути дела, прервав размышления командира. – То, что о ней мне рассказал Дорлот, я никому не говорила, – продолжала она, словно чувствуя, что сейчас не самое подходящее время для обсуждения женских проблем. – Сказала только тебе, господин. Рават и Астат об этом понятия не имеют; я убедила их, что хорошо разбираюсь в подобных вещах, и все. Агатра призналась… и не пошла. С тех пор я несколько раз беседовала с ней. Все то, о чем твердил Рават, она видит совершенно иначе. Хотя снится им одно и то же… Ты понимаешь, о чем я, господин. Она видит то же самое, но иначе.
– Что значит – иначе? – рассеянно уточнил Амбеген. Он все еще размышлял над гневной речью Терезы.
– Не знаю. – Тереза прикусила губу. – И она тоже не знает. Просто утверждает, что договориться с Серебряными Племенами нельзя, а кроме того, считает, что их бог… ну та статуя, которую они там откопали, – это нечто очень плохое. С Агатрой трудно разговаривать на эту тему, она боится статуи столь панически, что… даже не знаю, что и подумать. Такое впечатление… – Она многозначительно постучала себя по голове. – Немного похоже на вот это.
– А лучник? Тот, который пошел с Раватом?
– Он согласен с Раватом.
Амбеген вздохнул и потер лицо ладонями.
– А ты, Тереза? Я хочу знать твое мнение. Вся эта история… – Он тряхнул головой. – Я еще не говорил, что Рават послал письмо непосредственно в Тор? Уже в том письме он широко распространялся на тему договора с алерцами. Встречи, переговоры, перемирие… И так далее. Почти все письмо посвящено только этому. Я его читал.
– И какова реакция Тора? – неуверенно спросила она.
– А как ты думаешь?
– Думаю, что… – Она поколебалась.
Он снова вздохнул.
– Я хочу узнать твое мнение, – снова потребовал он. – Говори, Тереза. Мы остались вдвоем именно затем, чтобы поговорить.
– По‑моему, господин, чушь все это, – рассудительно и коротко заявила она. – Я считаю, что нужно перебить как золотых, так и серебряных. Если возможно – всех до единого. Истребление этих тварей – единственное, в чем я вижу хоть какой‑то смысл. Враг есть враг. Договариваться с ним можно только тогда, когда он лежит на земле с приставленным к спине копьем. И не раньше.
– О Шернь… – беспомощно покачал головой комендант. – Что за чудеса творятся. Ты играючи схватываешь суть, а такой офицер, как Рават… Да что с ним произошло? Да, ты абсолютно права, – подытожил он. – Могу лишь сказать: самый великий стратег или политик Империи не высказался бы лучше, чем ты… Переговоры с алерцами? Пожалуйста! Хотя бы даже вечный мир, если такое возможно. Но не сейчас же! Я не слышал, чтобы кому‑либо удалось договориться с противником, который бьет его под ребра. А нас пока что бьют. Как собак.
Он снова вздохнул.
– Я… – Тереза сглотнула слюну. – У меня просьба, господин.
– Хочешь вытащить Равата из того дерьма, в которое он вляпался?
– Да, – прошептала она, отводя взгляд.
– Нет, – коротко ответил комендант.
– Рават…
– Нет, и все. Я сказал, Тереза.
Внезапно он встал и прошелся по комнате.
– Зачем тебе это? – спросил он. – Искать его неведомо где, среди алерских стай! Ты пойдешь одна? Или с теми людьми, которые сейчас спят и которые за просто так будут рисковать своими шеями? Рават… – Он замолчал. – Послушай, сотница. Рават – мой друг… Как считаешь, много у меня друзей? – Он развел руками, словно показывая пустую комнату. – Но именно поэтому я не могу и не хочу рисковать жизнью солдат, чтобы спасти человека… близкого мне человека. Нет, эти солдаты здесь не для того. Неужели каждый может послать сотню человек, чтобы спасти друга, который сам накликал на себя беду? Нет, не каждый. Собственно говоря, это может сделать только комендант Амбеген. – Он положил руку на грудь. – Именно поэтому он этого не сделает.
Опершись руками о массивный стол, он наклонился к ней:
– Помнишь, он попал в тот переплет? Я ведь сразу послал тебя ему на помощь и всех конников дал в придачу! Считаешь меня дураком? Думаешь, я не знал, что ты совсем не в разведку отправилась? Я нарушил приказ из Алькавы, но мой офицер оказался в безвыходном положении. Он выполнял свою работу, тяжелую работу! Если бы и сейчас было то же самое… Но это не так! Я не могу губить собственных солдат, посылая их на помощь каждому чокнутому.
Он отступил, подняв ладони, словно в жесте отчаяния.
– Не могу, Тереза. Мы даже понятия не имеем, где его искать. И вообще, жив ли он…
Тереза кивнула:
– Да, господин.
Она подняла взгляд, и он увидел в ее глазах искреннюю грусть.
– Вот только он остался один, совсем один. Все его предали… И он ушел – не ради выгоды, не ради славы, но ради добра, в которое искренне верит… И даже если у него все получится, даже если ему удастся заключить некое перемирие – другие порубят это перемирие мечами… Жаль его, негромко сказала она. – Он хороший солдат… в самом деле хороший человек.
Комендант прикрыл глаза.
Оба молчали.
– Дай мне хотя бы призрачный шанс, – сказал он. – Доказательство, что он еще жив. Место, где можно его найти. Тогда… Тогда – не знаю. Но сейчас – нет.
Что‑то разбудило ее под утро – что именно, Тереза сначала не поняла. Она лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в ночь. Наконец до нее донесся неясный, сдавленный крик, звучавший подобно вою дикого зверя. Именно этот крик вырвал ее из сна, в этом она была почти уверена.
Она отбросила одеяло и встала. В комнате царила глубокая темнота; медленно горевшая, почти не дававшая пламени свеча, от которой всегда брали огонь для других, погасла, а кремень и трут куда‑то подевались. Дрожа от холода, она на ощупь искала какую‑нибудь одежду.
Нечеловеческий крик раздался снова. Сразу же за ним послышался скрип снега под окном. В дверь заколотили кулаком.
– Госпожа, проснись…
– Входи! – крикнула она; дверь была не заперта.
Какая‑то лучница (из‑за темноты Тереза не могла понять, кто именно) вошла в комнату.
– Это Агатра, госпожа. Она…
– Что с ней? – Сотница отыскала сапоги и с трудом пыталась натянуть их на ноги.
– Мы не знаем. Ей плохо.
Справившись с сапогами, Тереза нашарила юбку, рядом с ней куртку и оделась.
Крик в темноте повторился.
– Идем.
Низкие приземистые здания казарм располагались вокруг плаца, образуя широкий полукруг. В казармах, кроме просторной передней, имелись только две комнаты, одна из которых служила хранилищем для подручного инвентаря, а вторая, побольше, – жилым помещением и спальней. Некогда в каждом здании размещался один клин, или полусотня, то есть человек тридцать, самое большее пятьдесят. Теперь их было вдвое больше. Новые казармы строились слишком медленно.
Перед казармой пеших лучников собирались разбуженные солдаты из разных подразделений.
– Всем разойтись! – решительно скомандовала Тереза, громкий голос которой разнесся по всему плацу. – Подсотники!
– Здесь, госпожа, – раздались во мраке два или три голоса; свежеиспеченные офицеры все еще жили вместе со своими солдатами.
– Немедленно забрать всех отсюда и спать.
– Так точно, госпожа.
Она вошла в казарму.
Большую комнату, плотно заставленную узкими солдатскими койками, скрывал неверный полумрак; огоньки нескольких свечей и коптилок не в силах были справиться с вездесущими тенями. Никто не спал. Солдаты, разделившись на небольшие группы, сидели тут и там, неуверенно поглядывая в сторону большого скопления народа. Некоторые шли туда, другие как раз возвращались. Откуда‑то появился подсотник лучников. Лавируя между койками и людьми, он двинулся навстречу Терезе.
– Госпожа, я послал…
Его слова заглушил сдавленный, но вместе с тем пронзительный вопль. В забитом людьми помещении он звучал иначе, чем снаружи, и Терезу пробрала невольная дрожь. Она протолкалась сквозь солдат, стоявших вокруг койки возле стены, и увидела Агатру. Свернувшуюся в клубок девушку крепко держали две лучницы. Наполовину стоя на коленях, наполовину лежа на подогнутых ногах, с выкрученными назад руками, она то и дело пыталась вырваться. Склонив набок голову, вжавшись щекой в жесткое одеяло, оскалив зубы и пуская слюни, она неподвижно уставилась в какую‑то точку… Но там ничего не было. Ничего необычного, тем более устрашающего.
Сотница присела на койку:
– Агатра?
Девушка не слышала, а если даже и слышала, то не понимала. Тереза обернулась к подсотнику.
– Госпожа, она…
Офицер был вконец растерян и, похоже, испуган. Не прошло и полу суток с тех пор, как он стал командиром этих людей. Первая же проблема, с которой он столкнулся, была невероятно сложной даже для опытного офицера.
– Я, собственно, хотел за комендантом…
– Но я решила разбудить тебя, госпожа, потому что… – заикнулась лучница, которая привела Терезу.
Тереза считала, что девушка поступила вполне разумно, однако похвалить ее вслух не могла, поскольку та не исполнила приказ командира. Она снова посмотрела на Агатру и протянула руку, намереваясь коснуться мокрого от пота лба…
Девушка напряглась, завизжала так, словно ее резали, и подняла голову, в ужасе вытаращив глаза.
– Оно живое! – взвыла она. – Оно… живо‑ое!..
Резким, судорожным движением Агатра вырвалась из захвата лучниц и бросилась головой вперед, ударив в живот стоявшего у койки солдата, словно вообще его не видела. На нее навалились. Отбиваясь вслепую ногами и руками, она непрерывно выла, плача от страха. Лицо ее перекосила судорога.
– Не‑ет!.. Не его!! Дор‑ло‑от!! Уберите! Дор… Дорлот, спаси!
Тереза, столь же потрясенная, как и все, не знала, что предпринять.
– Дорлот! Прошу тебя, Дорлот! – отчаянно рыдала Агатра.
Она вырывалась изо всех сил, придавленная весом солдат, что держали ее за руки, за шею, за волосы… На помятой военной юбке, в которой она, похоже, спала, начало расплываться темное пятно.
– Вон отсюда! Я сказал – всем выйти вон!
Могучий голос Амбегена не оставлял даже мгновения для размышлений, тем более возражений. Полуголые и совсем голые солдаты столпились у дверей, поспешно выскакивая на мороз. Надсотник, раздвигая их руками, пробился к Агатре и Терезе.
– Держи ее!
Сотница схватила бьющееся, извивающееся тело. Амбеген, в одних штанах, схватил за плечо одного из державших Агатру лучников и оторвал его от девушки, словно лист от ветки.
– Я сказал – всем! Всем выйти!
Тереза застонала, пытаясь в одиночку удержать визжащую и отбивающуюся Агатру. Могучий, словно гора, комендант в отчаянии оглянулся и, увидев спины последних удирающих на улицу солдат, тут же обрушил громадный кулак на голову обезумевшей лучницы.
Агатра смолкла. У нее опустились руки, и она медленно, беспомощно начала сползать на пол, поддерживаемая Терезой. Наконец она застыла неподвижно, свесив голову и упершись спиной о койку.
Сотница подняла глаза и встретилась со взглядом Амбегена. Судя по всему, надсотника терзал тот же страх, что и Терезу. Комендант медленно опустил сжатый кулак, сглотнул слюну, после чего вместе с Терезой уложил бесчувственную девушку на койку. Сотница коротким рывком задрала юбку лучницы и сразу опустила ее обратно.
– Выкидыш. Нет, господин, это не по твоей вине, – быстро добавила она, увидев расширившиеся глаза коменданта. – Иди, я сделаю все, что требуется… Пусть принесут воды и пришлют кого‑нибудь из девушек.
Амбеген повернулся и, не сказав ни слова, стремительно вышел.
Утром Агатру перенесли в комнату Терезы. Измученная, исстрадавшаяся лучница, очнувшись, вспомнила свои кошмарные видения, но о том, что произошло ночью, понятия не имела. Она не знала, что ее крики подняли заставу на ноги, не знала ни о своих отчаянных попытках вырваться, ни о том, что большой синяк на виске появился вовсе не случайно… Тереза не хотела мучить ее расспросами, но оказалось, что Агатра сама настаивает, чтобы ее выслушали. Так что Тереза послала за Амбегеном.
Коменданта округа редко можно было увидеть в подобном настроении. Он разговаривал с более сильным, чем обычно, громбелардским акцентом, смотрел на всех так, словно велел убираться с дороги; даже не позавтракал, хотя все знали, что поесть он любит и умеет. Просто сейчас он был сыт по горло. Да, он – солдат. Эту профессию Амбеген выбрал совершенно осознанно, в ней его привлекало многое, но прежде всего – естественная склонность войска упрощать и объяснять все, что только можно упростить и объяснить. Однако вот уже три месяца он блуждает в совершеннейших дебрях, а просвета так и не видать.
Сперва он был комендантом заставы без офицеров, теперь он – комендант округа без застав. По окрестностям шастают серебряные стаи, которые спокойно могут захватить Эрву, но по каким‑то причинам этого не делают. Офицер, командовавший Эрвой, прежде чем сбежать на некие странные переговоры, запретил атаковать серебряные стаи (то есть те, что представляют непосредственную опасность), советуя взамен нападать на золотых, которые никогда не смогут захватить мощную заставу… Безумие сплошное.
Возвращаясь из Тора, Амбеген надеялся, что своей железной рукой разгладит и выровняет все «ухабы», после чего подтолкнет события в нужном направлении. Потом ему останется лишь прикинуть, где разместить и как использовать прибывающее подкрепление. Решить, как вести эту войну дальше.
Но нет. На первый план вместо военных вопросов сразу выдвинулись какие‑то… чудачества. Безумные сны, свихнувшиеся девицы… О да, безумием его накормили досыта!
– Комендант уже идет, – сообщила Тереза, выглянув в окно и снова задернув прикрывавшее его одеяло. – Судя по всему, он не в лучшем расположении духа, но…
Бледная Агатра повернула к ней голову и чуть выше подтянула плед, под которым лежала. Внезапно собравшись, она быстро, сдавленным голосом спросила:
– Госпожа, он… был нормальным?
Тереза сразу поняла, что имеет в виду девушка, и ей вдруг стало ясно, что больная давно уже собиралась спросить об этом, но сумела пересилить себя, лишь услышав, что идет комендант. При нем она спрашивать не хотела.
– Абсолютно нормальным… – тихо ответила Тереза. С улицы донесся хруст снега. – По‑моему.
Агатра глубоко вздохнула. Глаза ее неожиданно увлажнились:
– Мне снилось, госпожа, будто внутри меня чудовище… Уже давно.
– Все в порядке, Агатра.
Амбеген вошел без стука. Он окинул взглядом обеих женщин, кивнул им и, не произнеся ни слова, сел.
Некоторое время все трое молчали. Тереза вдруг испугалась, что еще немного, и хмурый Амбеген рявкнет: «А ну выкладывай, время на тебя еще тратить!» Или что‑нибудь в том же роде. А потому быстро спросила:
– Агатра… О чем ты хотела рассказать?
Вот сейчас лучница начнет заикаться, с трудом собирая в единое целое неясные обрывки воспоминаний… Придется вытягивать все силой, слушать какой‑то бред… Однако все произошло иначе: Агатра громко шмыгнула носом и неожиданно спокойно, деловито начала говорить о том, что считала наиболее важным:
– Оттепель уже началась? – И, прежде чем Амбеген и Тереза успели обменяться удивленными взглядами, объяснила: – Я точно знаю, я вижу во сне то, что еще только случится. Иначе, чем Астат, и совсем не так, как сотник Рават. Сейчас я видела большую оттепель, но, судя по всему, началась она уже давно. Прошло дней пять. Я вижу то, что должно произойти ровно через пять дней.
Амбеген и Тереза слушали ее со все возрастающим вниманием.
– Откуда… – начала было сотница.
– Мне не всегда снятся алерцы, – перебила ее лучница. – Несколько раз это были самые обычные сны. Все время о чем‑то… неприятном, очень неприятном. Речь иногда идет о совершенно заурядных вещах. Однажды мне приснилось, будто я потеряла нож, маленький такой. Вроде бы ничего особенного, только это все, что осталось от моего брата. Когда‑то у меня был брат, и этот ножик… – Она не могла выразить словами, как чувствует себя человек, потеряв единственную вещь, маленькую реликвию, связывающую его с далекими, дорогими воспоминаниями. – Так вот, пять дней спустя я и в самом деле потеряла его, хотя сон этот так меня взволновал, что я берегла ножик как зеницу ока. А раньше, намного раньше, мне приснилась смерть… Она назвала имя, которого они не расслышали. Агатра шумно втянула воздух, голос ее охрип. – Он один из всех раненых в Трех Селениях вернулся с нами сюда, в Эрву. И ему тоже снились сны… Я думала, он поправится… Но на пятый день после моего сна он умер.
Амбеген и Тереза переглянулись. Девушка не бредила, в ее словах прослеживался некий смысл.
– Я долго думала. Может, это я виновата, сначала вижу во сне, из‑за этого все и происходит? Я вроде что‑то придумываю, и оно исполняется. Или я просто вижу будущее, но сама тут ни при чем? Не знаю. Порой мне кажется, ножик пропал из‑за моих снов, и тот человек умер… – Речь взволнованной девушки стала чуть более бессвязной. – Умер потому, что я на него смотрела… Зато сейчас, когда наступит оттепель… Я же не могу взять и растопить снег. А значит, я просто вижу разные события. Я бы хотела… грустно проговорила она. – Очень хотела бы только видеть их. Это ведь не из‑за меня, да?
Наступило молчание.
– Оттепели пока нет, – раздался голос Амбегена. – Но ветер переменился, и стало теплее, намного теплее, чем вчера. Рассказывай дальше, Агатра. Он умел запоминать имена солдат и часто пользовался этим умением.
– Алер… те места, что за границей… они снятся мне очень редко. Лучница посмотрела на Терезу. Несколько дней назад они разговаривали на эту тему. Сотница кивнула. – Очень редко, – повторила лучница, – почти никогда. Комендант, сотник Рават говорил мне об их селениях, о солдатах… Я ничего такого не знаю, видела только, как там все выглядит… Страшно. Там такие болота, в которых… в которых… – Она набрала в грудь воздуха. – Но чаще всего снится тот дракон у Трех Селений. Об этом я тоже думала. У меня, господин, – она посмотрела на Амбегена, – очень хорошее зрение. Лучше, чем у других, это точно. И потому я разглядела все лучше других. Наверняка лучше. Того дракона. Наверное, поэтому…
– А что тебе приснилось вчера, Агатра?
Лучница снова подтянула накрывающие ее одеяла.
– Дракон, госпожа.
Ей легче было говорить с Терезой, чем с сидящим в углу Амбегеном. Она словно старалась забыть о присутствующем здесь надсотнике. Впрочем, комендант, похоже, это чувствовал: не задавал вопросов и вообще старался вести себя так, будто его не существует вовсе.
– Этот дракон, госпожа, он живой… Но как‑то… не знаю… по‑другому! Было больно, но так… будто кто‑то… открыл голову, а в голове – дыра, и все, весь разум, снаружи! – Потрясенная девушка отчаянно жестикулировала, пыталась показать все руками. – Там, кажется, был сотник, с ними, с серебряными. И были еще золотые. Большая битва, на самом деле большая! Даже больше, чем под Алькавой!
Лучница затихла. Тереза тоже молчала, терпеливо ожидая продолжения. Агатра, уставившись в низкий потолок, тяжело дыша, снова переживала свой кошмар.
– Нет, не дракон… – наконец выдавила она. – Не скажу. Не могу, в самом деле не могу… Больше не хочу… Отчетливее всего я видела битву. Уже становилось светло, немного снега, грязь, и всюду стоят лужи. Там были наши, по‑моему, конница, очень много конницы! Я узнала по лошадям, они ходят не так, как вехфеты, но точно я не разглядела… Только видела я их не в битве и не возле дракона, а дальше, чуть к югу, кажется… Нет, я не могу… про это не могу, в самом деле. Простите! – неожиданно воскликнула она, чуть ли не плача. – Мне никак! Не хочу больше!..
– Хорошо, Агатра, хватит, – успокоила ее Тереза. – Мы не собираемся ничего выпытывать… Достаточно. Теперь спи.
Она погладила лучницу по ладони и встала, подавая знак Амбегену.
Снаружи действительно потеплело. Стало намного теплее, чем вчера, хотя уже и тогда мороз не слишком досаждал.
– И что ты обо всем этом думаешь, господин?
Амбеген пожал плечами и долго смотрел на Терезу. Словно это она подговорила лучницу наврать с три короба, лишь бы он отпустил конницу за Раватом… Однако он тут же осознал, что командующая конными лучниками не способна на столь низменные поступки. Нелепо подозревать ее в чем‑то подобном.
Сотница, словно угадав мысли коменданта, замерла и ощетинилась, разом став намного красивее. Амбеген предупредил взрыв.
– Ничего. Ничего не думаю, – коротко сказал он.
Он повернулся и ушел, оставив ее стоять на месте. Она со злостью посмотрела ему вслед, потом взяла себя в руки и вернулась в комнату.
– Агатра? Спишь?
– Я боюсь, госпожа, – слабо ответила лучница. – Боюсь заснуть… Ведь я знаю, что тогда будет.
– И все‑таки спи. Я посижу с тобой немного.
Обозлившись на весь белый свет, Амбеген заперся у себя в комендатуре, словно в гробу – пропал, исчез, не видно и не слышно. Воскрес он лишь около полудня…
Изумленные солдаты останавливались, услышав доносящиеся из его комнаты явственные удары молотка. И в самом деле, комендант ремонтировал окно. Раздобыв где‑то доски и гвозди, он яростно колотил по ним обухом топора. Соорудив кривую ставню, Амбеген выбрался наружу, примерил. Позвал к себе плотника и долго объяснял, что нужно переделать, чтобы ставня подошла. Детина‑плотник с сомнением поглядывал на потрескавшиеся от ударов доски, наконец забрал ставню и куда‑то удалился. Решив судьбу своего окна, Амбеген явно успокоился и даже потребовал еды. Когда легионер принес ему порцию вдвое большую, чем солдатскую, комендант посмотрел на нее с неподдельной горечью, после чего промолвил:
– Сынок, я и вправду не понимаю, как вы продержались на такой жратве… Ну ничего, скоро все наладится!
Поев, комендант некоторое время сидел, погрузившись в глубокие раздумья. После чего помрачнел еще больше, как будто разгневался собственным мыслям. Позвав конюха, поговорил о лошадях, подробнее всего расспрашивая о конях курьеров. Узнав, что солдаты уже успели съесть несколько запасных и вьючных животных, Амбеген пришел в такую ярость, что, когда ближе к вечеру снова послышались безумные вопли Агатры, он попросту схватился за голову.
– Шернь, да что это за застава такая?! – заорал он, ударив кулаком по столу. И неожиданно добавил: – Ну хорошо…
Показав пальцем на конюха, комендант сказал:
– Всех гонцов ко мне. Немедленно.
Солдат выбежал на улицу.
Стараясь не замечать доносящихся снаружи нечеловеческих криков девушки, которую терзала отвратительная, чуждая сила, Амбеген кружил по комнате, что‑то напряженно обдумывая. Когда явились гонцы, он расспросил каждого о его службе (половину этих людей он не знал; они прибыли в Эрву, когда он сидел в Торе), после чего отослал того, который некогда сопровождал Терезу. Нужно оставить хотя бы одного опытного курьера… Следом Амбеген отправил симпатичную девушку: о ее пустой головке даже он успел прослышать. Оставшимся четверым дал точные устные инструкции, не тратя времени на какие‑либо записи.
– Взять свободных лошадей и немедленно отправляться, – закончил он.
– Так точно, господин!
Гонцы выбежали за дверь.
Амбеген продолжал расхаживать по комнате.
Некоторое время спустя крики Агатры стихли и больше не повторялись. Комендант облегченно вздохнул, поскольку начинал опасаться, что придется набить девушке еще одну шишку… От одного воспоминания о том, что он ударил лучницу, ему становилось нехорошо. Однако происходящее с Агатрой деморализовало всю заставу. Девушку следует отправить в тыл, и как можно скорее. Ничего, вскоре подойдет обоз с самым необходимым. Задерживать его комендант не собирался, ведь тогда возничие и лошади будут проедать то, что привезли. У него есть несколько больных и Агатра. Нужно отправить их с этим обозом.
Но… Лучница может быть полезна. Правда, в это он не слишком‑то верил. А вдруг? Ведь все может пойти иначе, если…
Амбеген подождал еще немного, расхаживая вокруг стола. Он хотел увериться, что видения Агатры закончились. Да, вопли определенно прекратились.
– Часовой!
Дверь открылась, и на пороге появилась Тереза.
– О, вот и отлично! – воскликнул комендант. – Я как раз хотел послать за тобой… Все, ничего не нужно, – отослал он выглянувшего из‑за ее спины солдата. – Ну что, сотница?
Она закрыла дверь и некоторое время стояла молча, явно подбирая слова.
– Ваше благородие, ты наверняка меня подозреваешь… – наконец начала она.
– Ничего я не подозреваю, – прервал он ее. – Ей что‑нибудь снилось?
– Я уж думала, господин, тебя это не интересует…
– Не пытайся язвить, – спокойно ответил комендант. – Ты же знаешь, терпеть этого не могу. Так ей что‑нибудь снилось? – повторил он.
– А что, сам не слышал? Но если я скажу, что ей снилось, ты, господин, сразу подумаешь…
– Прекрасно, теперь ты за меня решаешь, что мне думать. Учти, сотница, я сыт твоим поведением по горло, – строго предупредил он. – Что ей снилось? – в третий раз спросил он.
– То же, что и ночью. Дракон алерцев, – сдалась Тереза. – Она говорит, будто он живой.
– Что‑нибудь еще?
Комендант с трудом владел собой. Было в этой прекрасной воительнице нечто такое, из‑за чего ей хотелось оторвать голову…
– Битва. Помнишь, что она рассказывала, господин? Мол, те сны, которые сбываются, опережают события на пять дней… Так вот, похоже, все сходится. Сколько времени прошло после ее последних видений? Тот сон был под утро, а сейчас еще светло… И там  тоже могло пройти полдня. Большая битва золотых с серебряными только‑только закончилась, – поспешно сказала Тереза, видя, что терпение у коменданта начинает отказывать. – Кто победил, Агатра не знает. Вроде бы серебряные. Всюду носятся какие‑то отряды, то ли убегают, то ли преследуют… Но самое важное, – она мгновение поколебалась, – самое важное, она снова видела нашу конницу и, кажется, пехоту… – Тереза спокойно выдержала взгляд коменданта. – А рядом…
Он даже наклонился к ней, и она вдруг поняла: это не обычные расспросы. Амбеген чего‑то добивается. Хочет услышать что‑то определенное!
– Рядом?.. – подсказал он.
– А рядом с ними – чужих солдат, – выпалила Тереза. – Только тут… Нет, не получается. Это ведь не могли быть…
– Как выглядели те солдаты? Почему она решила, что они чужие?
– На их конях были желто‑синие чепраки, – она развела руками, – так что на солдатах, под плащами, наверняка такие же мундиры. Но здесь ни у кого нет такой конницы, а речь может идти только об отрядах его благородия Линеза. Только у них…
Она замолчала. Амбеген сел на стол и скрестил руки на груди, искоса поглядывая на нее.
– У них желто‑синие мундиры, а под седлом синие чепраки, – сказал он. Синие с желтой каймой. Розово‑желтые мундиры у них были раньше, еще недавно.
Тереза вытаращила глаза.
– Линез дал своим людям новые цвета, поскольку недорого купил хорошее синее сукно. У легиона образовались излишки. А желтого у Линеза большие запасы, – объяснил надсотник. – Он говорил мне об этом в Торе, поскольку это важный вопрос – как опознать его солдат… Не правда ли, сотница? Когда началась война, он примчался сломя голову, но мундиров не захватил. Однако потом созвал отряды со всех своих владений… они‑то сюда и прибыли, привезя с собой новые цвета. Никто в Эрве об этом не знал и не мог знать… Агатра в самом деле пророчица. Скажу еще кое‑что: лично она никак не влияет на события, лишь предвидит их. Можешь ее успокоить.
– Откуда… откуда ты знаешь, господин? – ошеломленно пробормотала Тереза.
– Поскольку это я, а не она стал причиной появления там солдат Линеза, – совершенно спокойно объяснил он. – Я послал гонцов… Впрочем, нельзя сказать, что послал, они ведь, кажется, только выезжают с заставы. Что ж, по крайней мере, мне теперь известно, что до места они доберутся, довольно подытожил он. – И что Линез вышлет подкрепление.
Тереза смотрела на коменданта, и в ней вновь нарастало чувство глубокого стыда. Она‑то считала, что коменданта совершенно не интересует то, что творится с Агатрой, а ведь бред девушки слишком смахивал на правду. Но Амбеген тем временем нашел способ доказать истинность странных снов. Он не ждал, но действовал, прекрасно понимая, что делает и чего хочет добиться.
– Прости, господин! – пылко воскликнула Тереза, почти безотчетно, от всей души. – Я… Ну и командир! – вырвался у нее по‑детски восхищенный возглас.
Комендант невольно улыбнулся, ибо слова ее не были дешевой лестью. При всех своих недостатках эта девушка, похоже, понятия не имела, что такое подхалимаж.
– Мы выходим в поле, Тереза, – сказал он, снова голос его стал серьезным. – Отправляемся сегодня же – вся конница, вся легкая пехота. Здесь остаются только тяжеловооруженные пехотинцы. Обоз, самое большее, в двух днях пути отсюда, может, в трех, не больше. К ним я тоже послал гонцов, они заберут клин конницы, а сопровождать обоз будут два клина лучников. Ничего не поделаешь. Под ударом большого отряда алерцев обоз, так или иначе, погибнет, а от малых сил пехота отобьется… Конники из обоза проведут для нас разведку, мы пойдем в том направлении. С собой берем все запасы, топорникам останется ровно столько, чтобы не помереть с голоду до прихода обоза. Если же он так и не появится, все равно экономить больше нечего, придется убираться отсюда, поскольку больше без жратвы сидеть нельзя. Распорядись.
Пыл Терезы неожиданно угас.
– Но, – неуверенно промолвила она, – Агатра говорила, что сбываются только… дурные сны. А если?..
– Я не верю в сны, – заявил комендант, словно прикидываясь дурачком.
– Но… как так? – ошеломленно спросила Тереза.
– А вот так, – отрезал он. – Агатра идет с нами, и если эти ее «драконьи» видения сбудутся, это может плохо кончиться не только для нее… В том, что эта каменная статуя живая и действует на стороне алерцев, я предпочитаю убедиться в поле. Не можем же мы сидеть на заставе и ждать, когда нас сметут? Как думаешь?
Тереза наклонила голову:
– Ну… ну да!
Рассуждая все с той же холодной, неумолимой логикой, комендант продолжал:
– Однако прежде всего я считаю, что она видит лишь то, что может случиться и что наверняка случится… На событие случайное, такое, как потеря ножа, или неизбежное, такое, как смерть умирающего, невозможно каким‑либо образом повлиять. Но поражение в бою не является неизбежным, как и само сражение не происходит случайно. Естественно, в ходе его может возникнуть стечение неблагоприятных обстоятельств, но такое возможно в любом сражении. Мне теперь что, вообще в бой не вступать? Нет, Тереза. У меня хорошие солдаты, и я умею ими командовать. Если произойдет нечто непредвиденное и я не смогу ничего поделать, причиной тому будет вовсе не сон Агатры, а только трусость солдат или мой просчет. Вот истинные причины поражения, и вещие сны здесь ни при чем.
Он хлопнул ладонью по крышке стола, на краю которого продолжал сидеть.
– Эта война с самого начала – одна большая ошибка, – добавил он. – Мы пытаемся совершить невозможное – защитить десятки разрозненных селений от врага, который сосредоточивает свои силы там, где считает нужным. Вражеская армия сидит в самом центре Армекта, а мы по‑прежнему делаем вид, будто существует некая условная граница, все еще бегаем от деревни к деревне, от рощи до рощи, словно речь идет об игре в прятки с какой‑то стаей. Таким образом собранную в кулак армию не победишь, – он выставил перед собой тяжелый кулак, – ведь она наносит тщательно продуманные, точно отмеренные удары… Если серебряные алерцы и в самом деле солдаты, как считает Рават, то они над нами попросту смеются! Но теперь, Тереза, ударим мы… Мы выберем и время, и место. Все, хватит! – Он слез со стола. Подготовиться к выходу, выступаем как можно скорее! Накорми людей и коней досыта. Чтобы успеть туда, придется днем и ночью продираться сквозь снег, и оттепель тут не слишком поможет… Давай, убирайся с глаз долой.
– Так точно, господин!
В дверях она чуть не столкнулась с солдатом.
– Золотая стая! – доложил замерзший, промокший часовой. – Небольшая, ваше благородие!
– С сегодняшнего дня против золотых не выступаем, – сказал Амбеген, сражаемся только с серебряными.
Солдат застыл, приоткрыв рот.
Через открытую дверь видны были падающие с крыши капли. Продолжало теплеть.

13

Погода совершенно переменилась; мороз ушел, не вернулся даже ночью. Снег пополам с водой хватал людей и лошадей за ноги, но легко проминался, и тяжелей всего приходилось тем, кто шел впереди. Те же, кто шел в конце, шагали по ровной, плотно утоптанной десятками ног дороге. Чтобы скорость не падала, Амбеген заставлял торившие путь отряды выкладываться до конца, после чего сменял их, отправляя в конец колонны. Таким образом он разумно распределял силы легионеров и вместе с тем двигался вперед достаточно быстро, чтобы… позволить себе избрать более длинный путь.
Непосредственно перед тем, как покинуть заставу, комендант вдруг изменил свое решение и приказал топорникам готовиться к выходу. На вопросы Терезы он отвечал кратко: «Потом!» Сотница повторяла этот ответ младшим офицерам, они же, в свою очередь, – солдатам. А тем временем они покидали Эрву, оставляя ее абсолютно пустой! С собой забирали остатки припасов, всех вьючных и запасных лошадей, всех больных и – понятное дело – весь обслуживающий заставу люд: ремесленников, девушек с кухни… Эрву снова бросали на произвол судьбы!
Выступили глухой ночью. Сразу же за воротами заставы комендант, вместо того чтобы направиться прямо на юг, приказал двигаться в сторону запада. Солдаты не знали, куда идут; однако Тереза начинала понимать план командира… В пути Амбеген подтвердил ее догадки.
– Чего ты хочешь? – прежде всего спросил он. – Решение я принял неожиданно, а потому еще не успел все продумать. Но в этой армии ты самая старшая по званию, так что о проблемах командира тебе следует знать… Ну а солдаты пусть лучше думают, что мы никогда не совершаем ошибок и никогда ни в чем не сомневаемся. Серебряные наверняка установили за нами постоянное наблюдение. Надеюсь, однако, следят они не слишком внимательно, поскольку, с их точки зрения, мы давно уже не опасны. Однако я полагаю, что разведчики серебряных знают о нашем уходе. И что нам, переться прямиком в Три Селения? Эрву они до сих пор не сожгли, хотя могли, не сожгут и сейчас. Там не осталось ничего такого, о чем стоило бы жалеть. А солдатские матрасы и прочую рухлядь пусть забирают на здоровье. Но возвращаясь к тому, о чем я начал говорить. Никто, даже наши солдаты, не знает, что за идея вдруг стукнула мне в голову. А откуда знать об этом алерским разведчикам? Сейчас мы идем прямо туда, откуда движется наш обоз, о котором алерцы то ли знают, то ли нет. Если знают, то решат, что мы боимся за него и хотим его сопроводить. Или, напротив, нам вдруг все надоело, мы развернулись и убираемся отсюда раз и навсегда. Даже если им про обоз ничего не известно, все равно они скоро на него наткнутся. А я и в самом деле разверну его назад – как только вернется гонец – и направлю прямо к Линезу. Туда же отошлю всю нашу обслугу, которая нас только тормозит. Мы также двинемся в сторону владений Линеза. Как думаешь, какой вывод сделает алерец, глядя на наши маневры? Неужели сочтет, что я хочу присоединиться к сражению, о котором никто еще даже не знает? Нет, надеюсь, он поймет все правильно. Солдаты, правда, не выспятся и намучаются, форсируя эти снега, но войны выигрывают именно ногами уставших солдат. Я это знаю, ты это знаешь, знал об этом Рават, знают и алерцы. Только на сей раз мы решаем, куда пойдут войска и когда они появятся в нужном месте. Ничего не напоминает, а, сотница? Вспомни, сколько раз ты пыталась догадаться, что замыслил и куда направится противник! Так что радуйся, ибо сейчас мы подкинули им твердый орешек… А завтра, вдобавок ко всему, мы разошлем во все стороны патрули, причем больше всего их пойдет туда, где ничего, ну совсем ничего нас не интересует…
Войско, погруженное в предрассветную темноту, брело по тающему снегу.
Агатра ехала вместе с больными, на повозке, переделанной в сани. Она пыталась возражать, ей хотелось идти вместе с лучниками. Но Тереза быстро вышибла из ее головы эту дурь. Войско выступило в поход – дружеским отношениям пришел конец.
– И что это должно значить? – сухо спросила она, выслушав лучницу. – Я здесь командую конницей, с этой просьбой обращайся к своему командиру. Меня вообще не интересует, что происходит в клиньях пехоты. Пусть твои товарищи хоть на руках тебя несут, когда ты свалишься без чувств, лишь бы скорость не падала. Но за любую задержку отвечать будет твой подсотник. И учти, я тебя защищать не стану.
На этом разговор и закончился.
Однако как Амбеген, так и Тереза с беспокойством и нетерпением ожидали очередных снов больной девушки. Ее крики следовало заглушить, пусть даже с помощью кляпа… Амбеген всерьез раздумывал над тем, не отправить ли лучницу с обозом. Однако это можно было решить позже. Главное – что покажет очередной сон. Из всех людей, увязших в мокром снегу, только он и Тереза знали, куда и зачем они идут… Лишь они понимали, сколь важно то, о чем сообщит им Агатра.
И тут случилось нечто странное, совершенно непредвиденное: девушке вообще перестали сниться сны!
Тереза, которая всегда старалась обращаться с солдатами одинаково и никому симпатии не выказывать, вынуждена была нарушить свой принцип. Лучница требовала разговора. Она настаивала, что хочет идти вместе со всеми, была возбуждена, разгорячена и… счастлива.
– Не знаю, что произошло, ваше благородие! – говорила она почти со слезами на глазах. – Я… я уже три месяца не спала так, как сегодня, в этих санях… Мне ничего не снилось, совсем ничего! Я ничего не помню, мне совсем ничего не снилось! – раз за разом повторяла она. – Ничего не снилось! Я спала! Нормально спала!
Сперва Тереза готова была допустить, что Агатра лжет, желая присоединиться к отряду. Однако подобное подозрение не имело смысла, учитывая реакцию лучницы на видения… Нет, Агатра говорила правду.
– Точно ничего, никаких снов? – подозрительно допытывалась Тереза. Может, снились другие сны, более спокойные? Ведь ты не всегда кричала по ночам.
– О нет, госпожа, поверь! – пылко убеждала девушка. – Клянусь, госпожа, мне ничего не снилось! Три месяца подряд, по утрам, едва я открывала глаза, сон вставал передо мной, четкий и ясный. Я даже ночью просыпалась, мне говорили, что иногда я кричала, меня будили… И даже если ничего страшного не снилось, я все равно помнила! Но сегодня! Я… я клянусь, никаких снов не было! И я совсем не хочу спать, а мне последнее время всегда хотелось спать, я даже днем засыпала! О да, мне абсолютно не хочется спать! Совсем‑совсем!
– Как ты себя чувствуешь?
– Хорошо! Нормально!
– Ничего не болит?
– Нет!
Лучница, похоже, столь глубоко верила в свое полное выздоровление, что сама не сознавала своей лжи. Тереза была более чем убеждена: девушка, у которой всего сутки назад случился выкидыш, не может чувствовать себя бодрой и полной сил. Однако сотница лишь пожала плечами и повторила то же, что и раньше:
– Вообще, Агатра, это твое дело. Идешь ты вместе со всеми или едешь в санях, зависит только от твоего командира. Я к этому не имею никакого отношения. И ничего тебе не запрещаю, поскольку не имею права. Но если у тебя снова начнутся сновидения…
Лучница широко раскрыла глаза.
– Нет… Не начнутся! – сказала она так, словно это зависело только от нее. – Я больше никогда, я… Если они опять начнутся, госпожа, я, наверное… умру.
Тереза вдруг поняла, что эти сны, пусть они и предсказывают будущее, приносят отважной легионерке много горя. Ведь это только за ее счет… Тереза постаралась скрыть охватившее ее чувство стыда.
– Хватит, Агатра, – резко отрезала она и тут же, неожиданно для себя, добавила: – Ты ведь умеешь ездить верхом? Если ты в самом деле поправилась и не прочь перейти к конным лучникам, я тебя возьму. Подумай.
Изумленная девушка вдруг осознала, что таким образом сотница выражает свое уважение. Лицо ее прояснилось.
– Спасибо, госпожа! Не… не знаю. Но я подумаю, спасибо.
Тереза отправилась к Амбегену изложить суть дела.
– Хорошо, – кратко подытожил он. Она даже не поняла, беспокоит его выздоровление лучницы или радует. – Смени передовой отряд, – помолчав, добавил он. – Мы должны идти еще быстрее. Эти золотые орды не появятся из ниоткуда. Мы как раз пересекаем путь, которым они обычно следуют к «языку». Думаю, они появятся здесь только завтра, но если я ошибаюсь… Пошли патрули на северо‑запад.
Тереза исполнила приказ.
Поздним утром вернулись гонцы, посланные к обозу. Амбеген выслушал их, после чего отправил в конец строя, отдыхать. Вызвав симпатичную девушку‑курьера, ту самую, которую до этого оставлял в Эрве, дал ей инструкции и отправил прочь. С Терезой он советоваться не стал, даже не сообщил, что именно предпринял, и сотница, уже успевшая привыкнуть, что является неформальной заместительницей коменданта, почувствовала себя обиженной. Естественно, она ничего не сказала, но демонстративно вернулась во главу своей конницы и вела ее целый день, до самого вечернего привала, занимаясь лишь патрулями.
Но Амбеген ничего не заметил. Он даже не задумывался о том, насколько задел ее самолюбие: у него не было времени, чтобы обращать внимание на подобные глупости. Нужно было еще раз кое‑что обдумать, устранить существовавшие в плане кампании пробелы. Пока что он действовал почти на ощупь. В любой момент он мог неожиданно вернуться на заставу (если еще было куда возвращаться) и послать гонцов с распоряжениями, отменяющими все предыдущие приказы. Больше всего он ждал возвращения курьеров от Линеза; их Амбеген послал – как и тех двоих к обозу – по отдельности, а не вместе, желая быть уверенным, что хотя бы один, но доберется. Вскоре стало ясно, сколь разумно он поступил; до места ночной стоянки добрался лишь один гонец, тогда как девушка‑курьер пропала без вести. Маленький всадник потерял своего великолепного жеребца и приехал на запасной лошади. А опоздал из‑за того, что сначала вернулся на заставу. Правда, он наткнулся на вытоптанную в снегу тропу и по конскому навозу определил, что здесь прошли не алерцы. Конечно, гонец не утверждал, что вместе с отрядом едет и комендант, но… Выслушав рассказ гонца и ознакомившись с содержанием привезенного письма, Амбеген смог наконец созвать совет. В мокрый снег бросили несколько седел, и офицеры уселись на них – лишь этим их положение было лучше, чем у солдат, отдыхающих на мокрых задницах.
Надсотник коротко и сжато проинформировал офицеров о том, куда они идут. Упоминать о готовящейся битве золотых с серебряными он не стал, поскольку к делу это не относилось, а для того, чтобы изложить все в подробностях, требовались длительные и запутанные объяснения. Однако он дал понять, что сражаться придется у Трех Селений.
– Обоз, идущий в сторону Эрвы, я развернул, – сказал он. – Примерно послезавтра они прибудут в одну из укрепленных деревень его благородия Линеза.
Амбеген наклонился и начал чертить ножом на утоптанном снегу.
– Обоз сейчас здесь, мы здесь, два селения‑заставы Линеза – здесь и здесь. Обоз пойдет сюда. – Он показал на селение, расположенное на северо‑западе. – Конница из сопровождения обоза приготовит нам место для ночлега и разведает окрестности, так что нам останется лишь добраться до места и завалиться спать. Послезавтра мы встретимся с обозной пехотой. Я мог бы притащить весь обоз, но, полагаю, необходимости в этом нет. Придут лишь две повозки с зимней одеждой, остальные я хочу держать как можно дальше от «языка», эти запасы слишком ценны, чтобы без особой необходимости рисковать ими. Послезавтра мы вступим на земли Линеза. – Он посмотрел на офицеров. – По такому снегу, почти без отдыха наши солдаты сумели пройти десять миль. Я хочу, чтобы сегодня вы выразили свое уважение к этим людям. Завтра нам предстоит пройти столько же, а потом нас ждут еще два перехода. Будет немного легче, поскольку оттепель наверняка продержится и снег сойдет… Экономить припасы запрещаю. Через три дня нас накормит Линез, кроме того, у нас есть обоз, на какое‑то время этого хватит. Сейчас, во время переходов, люди и кони должны есть досыта, ясно? Чем больше мы съедим, тем меньше придется нести. Не экономить! – повторил он. – В любой момент должна вернуться курьерша от обоза, она была бы уже здесь, но я приказал ей привести двух коней, пусть даже придется выпрячь их из повозки. Так вот, на этих конях приедет водка… Никто этой ночью не замерзнет. К сожалению, костры жечь нельзя. Да, знаю, все промокли, но тут уж ничего не поделаешь. За спиной у нас тропа, по которой золотые ходят к «языку», мы не можем выдать себя огнем.
– С той стороны я выставила усиленные посты, – сказала Тереза.
– Очень хорошо. Завтра золотые уже не будут нам угрожать, мы даже опишем небольшую дугу, чтобы отойти от них подальше. – Он снова начал рисовать на снегу. – Золотые орды форсируют Лезену выше Эрвы, в верхнем течении река узкая и мелкая. – Опытным офицерам он не стал бы ничего объяснять, но в данном случае это было необходимо. – Следуя вдоль реки, в направлении «языка», они пойдут через Эрву. Вот почему серебряные оставили нам нашу заставу. Чтобы мы сражались с этими ордами. Сейчас, зимой, некоторые Золотые Племена форсировали Лезену по льду, в том числе и ниже Эрвы, но нам они не угрожают, это проблема серебряных, не наша.
Он окинул взглядом сидящих в кругу командиров.
– Ну ладно, – нахмурился он. – Вопросы есть?
После короткого молчания отозвался подсотник топорников, подразделения, которому, как обычно, труднее всего приходилось на марше:
– Не лучше ли отдыхать в деревнях, господин? Можно и огонь разжечь, и в хижинах обсушиться. И золотых мы не привлечем.
– Не лучше, – ответил Амбеген. – Сегодня мы проходили через одну деревню, – напомнил он. – Наши солдаты идут в бой, не стоит показывать им сожженные дома.
– Но другие деревни, господин…
– А другие деревни, – поймал его на слове надсотник, – полны беженцев из «языка», и там для нас нет места. Впрочем, даже если бы оно и было, в уцелевшие деревни приходят серебряные стаи, чтобы разграбить то, что еще осталось. Пока серебряные думают, что мы бросили Эрву и перебираемся на заставы Линеза. Я хочу, чтобы они и дальше так считали. Еще вопросы?
Никто не отозвался.
– Тогда последнее. Сотница, как самая старшая по званию и стажу, – он кивнул Терезе, – во время похода исполняет обязанности моей полноправной заместительницы. Таким образом, ее приказы имеют силу для всех, а не только для командиров конницы. Со всеми вопросами следует обращаться прежде всего к ней.
Заявление командира было воспринято как нечто само собой разумеющееся. Амбеген лишь подтвердил уже существующее положение дел.
– Еще вопросы?
На этот раз заговорил подсотник лучников, командир Агатры:
– Мы будем сражаться на территории алерцев, господин? У Трех Селений?
Сразу же оказалось, что вопрос этот волнует всех. Раздались негромкие, одобрительные возгласы.
– Эта территория, подсотник, алерцам не принадлежит, – спокойно ответил Амбеген. – Напомню, здесь Вечная Империя или, еще точнее, Армект. Сомневаюсь, чтобы нам пришлось войти в пределы «языка», тем не менее в непосредственной близости от него следует считаться с дурным настроением солдат. Все?
Поколебавшись, тот же офицер задал следующий вопрос:
– Алерцы… они выкопали что‑то из земли, ваше благородие. Все об этом знают, солдаты тоже. Говорят, будто те, кто увидит дракона алерцев…
Он замолк.
Амбеген терпеливо ждал.
– Ты имеешь в виду сны? – наконец подсказал он. – Вроде снов Агатры?
– Да, господин.
– Дракон алерцев не имеет к этому никакого отношения, – не моргнув глазом солгал надсотник. – Такие сны были у многих офицеров в Торе, но ни один из них в глаза не видел этого дракона. Твоей лучнице все еще снятся сны об алерцах?
– Нет, – ответил подсотник. – Она говорит, что уже нет.
– Эту статую можно разглядывать сколько угодно, – подытожил комендант. – Главная проблема – копья алерцев, а не какие‑то там каменные изваяния.
Неизвестно, поверили ли ему офицеры. Однако вопросов больше не последовало.
Совещание закончилось.
Подсотники направились к своим отрядам. Амбеген и Тереза продолжали сидеть на седлах.
– Откуда ты знаешь, господин, что этот дракон… – начала сотница, когда они остались одни.
– Ничего я не знаю, Тереза. Я просто солгал.
Он долго разглядывал собственные ладони.
– Я всего‑навсего солдат, Тереза, – негромко проговорил он. – Сны Агатры вполне совпадают с моими представлениями о войне. Как будто в мои руки каким‑то чудом попали письма и тайные планы противника. В этом случае я действовал бы точно так же. – Он внимательно посмотрел на сотницу. Сначала проверил бы эти планы, а потом ими воспользовался. Простая солдатская работа. Но какие‑то драконы? Если алерцы и в самом деле выкапывают из земли изваяния, на которые достаточно глянуть, чтобы сойти с ума… Если такие изваяния действительно существуют, то я, Тереза, сворачиваю свою лавочку и иду торговать куда‑нибудь в другое место. Это работа не для солдата, но для какого‑нибудь зарывшегося в книги старичка, который знает все и обо всем на свете. Если я соглашусь с тем, что от взгляда на каменное чудище зависит судьба сражения, то попросту потеряю почву под ногами. Я не признаю этого дракона, Тереза, никогда на него не соглашусь и мнение свое изменю лишь тогда, когда он подойдет и откусит мне башку! Лишь одного я не понимаю, Тереза. Ведь это твой народ, такие, как ты, люди, армектанцы, показали мне Госпожу Арилору… Когда‑то я в нее не верил, вообще о ней не знал! Я был подсотником в городском гарнизоне, посылал патрули по улицам и корчмам – что я мог знать о войне? И только здесь, на Северной Границе, я впервые увидел свою госпожу… А теперь мне порой кажется, что я последний, кто искренне верит в нее и по‑настоящему ей служит… Последний и единственный, Тереза.
Он ненадолго замолчал.
– Стоило алерцам подтянуть сюда свои Ленты, – с неприкрытой горечью продолжал он, – и все от нее отказались. Все, даже такие солдаты, как Рават! Так во что же вы верите? Я был под Алькавой, Тереза, и волей‑неволей мне пришлось сражаться под этими Лентами. Как и все, я пал духом, я не верил в победу, в голову мне лезли мысли об отступлении… Но только мысли! Когда же меня спрашивали, что делать, я отвечал: «Стоять!», хотя мне хотелось крикнуть: «Бежим!» И я стоял на этом проклятом фланге и заворачивал назад солдат, пока не осталось никого, кроме моих топорников. И тогда мы смяли их, словно топор, брошенный в кучу сухих листьев! – Он стиснул в руке горсть мокрого снега и отшвырнул далеко в сторону. – А разбили нас лишь тогда, когда у самой Эрвы я наконец почувствовал себя в безопасности, разбили под небом Шерни. Знаешь, Тереза, я научился одному: важно не то, что над головой, но то, что в голове! И если ты честно служишь войне, она защитит тебя от Лент, ибо она могущественнее Лент и всего, что есть на небе и на земле! Вот какая она, моя госпожа, и пока она от меня не отвернется, я буду делать то, что она велит. Где бы то ни было, когда бы то ни было, из последних сил.
Он покачал головой:
– Вот и все, сотница. Недавно я услышал от тебя прекрасный рассказ о девушке, которая хотела и добилась своего. Сегодня ты услышала мой рассказ. Не знаю, насколько он прекрасен. Правдив он точно так же, как и твой.
В течение последующих трех суток гонцы, не зная отдыха, носились от Амбегена к обозу, от Линеза к Амбегену и снова назад. Сны Агатры больше не повторялись, но благодаря тому, что успело ей присниться раньше, надсотник знал: битва племен закончится еще до захода солнца. Сейчас важнее всего в точности согласовать передвижения войск, как во времени, так и в пространстве. Он не хотел, чтобы отряды Линеза болтались вокруг Трех Селений, и тем более не намеревался выступать там как на параде со своими легионерами. В последний день он даже описал небольшую дугу, полагая, что из хорошо накормленных и одетых солдат стоит выжать еще немного пота, лишь бы уменьшить риск быть замеченными врагом. Так что до места встречи с Линезом он добрался лишь после наступления ранних зимних сумерек.
Оба прибыли точно вовремя, настолько точно, будто отмеряли каждый свой шаг. Маленькая рощица, послужившая ориентиром, стала местом встречи авангарда личных войск магната с конниками во главе с самой Терезой. Офицер Линеза, опытный солдат, с которым ей уже приходилось сталкиваться в поле, поприветствовал ее и протянул руку. Обычно не слишком склонная к подобной фамильярности, Тереза с улыбкой ответила тем же. Было нечто ободряющее во встрече этих совершенно чужих друг другу людей, съехавшихся посреди ночи, чтобы сражаться плечом к плечу. Каждый отправил патруль из трех всадников к своему командиру. Донесение, которое везли гонцы, пожалуй, можно было бы счесть самым коротким на свете: «Они уже здесь!»
Вскоре оба войска расположились вокруг рощицы.
Это место предложил Линез; магнат лучше знал свои земли, чем Амбеген, а кроме того, мог спросить совета у своих командиров. Так он и поступил, что окупилось с лихвой. Рощица находилась на довольно обширной, но низкой, куполообразной возвышенности, которая кое‑где полностью освободилась от снега. Лишь среди деревьев по‑прежнему высились сугробы. На фоне стволов и темной, мокрой земли раскинувшие бивак отряды были не слишком заметны, а у солдат, которым уже осточертела вечная грязь, появилась возможность лучше отдохнуть.
Амбеген, Тереза и Линез разговаривали до поздней ночи.
Магнат, постоянно улыбающийся, с приятной внешностью, чуть моложе Амбегена, держал военные отряды в своих владениях скорее для виду, чем по действительной необходимости, и потому со всех своих земель сумел собрать едва половину того, что уже привел на Северную Границу. Всего у него было три клина конницы – несколько потяжелее имперской, в усиленных металлическими пластинами доспехах и на сравнительно свежих конях. Кроме того, была полусотня лучников, которые ничем, кроме цвета мундиров, не отличались от имперских. В общем, подсчитав все силы, надсотник обнаружил себя во главе армии в полтысячи с лишним солдат. По сравнению с алерскими силами, находившимися в пределах «языка», – жалкая горстка. И тем не менее, когда неприятель даже понятия не имеет о твоих войсках, эта маленькая армия способна на многое…
Его благородие Линез отдал себя в полное распоряжение Тора, который в свою очередь обязался защищать его владения. Амбеген всерьез опасался, не начнется ли сотрудничество с магнатом с ненужных конфликтов. Но тут его ждал приятный сюрприз: Линез поступил под его начало, прося лишь о том, чтобы ему позволили участвовать в сражении на правах офицера в звании сотника. Амбеген, зная, что армектанец закончил службу в легионе именно в таком звании, сразу же согласился. Никаких загвоздок не возникло. Мало того, тут же выяснилось, что Линез когда‑то командовал пешими лучниками, то есть подразделением, для которого у Амбегена не было ни одного опытного офицера! Все складывалось столь удачно, что Тереза невольно вспомнила слова, которые услышала от коменданта три дня назад, после вечернего совещания на снегу…
Непостижимая Госпожа Арилора и в самом деле желает, чтобы этот человек стоял рядом с ней! И потому дает ему то же, что и он ей, то есть все без остатка, все, что у нее есть.
Но разве не таков непреложный закон, правящий всем на свете? Может ли человек рассчитывать на взаимность, если целиком и полностью не посвятил себя любимому делу?
Тереза не могла заснуть до самого утра. Сначала ходила среди солдат, проверяя, все ли в порядке. И солдаты Линеза, и имперцы знали: на завтра запланировано сражение. Они еще не знали, где именно оно случится и с каким противником предстоит вести бой, но были спокойны. Неожиданно Тереза обнаружила в них то же, что и в себе самой, – глубокую убежденность и веру в командира, который прекрасно знает, что делает. Еще недавно они боялись угрюмого, находящегося во власти алерских Лент неба, строили догадки о каменном драконе, насылающем на солдат чудовищные сны. А до этого долгое время голодали на заставе, чувствуя всю бессмысленность своего положения, постоянно видя побитые, возвращающиеся из безнадежных вылазок отряды… Ведь даже она не в силах была поднять боевой дух идущих в никуда солдат, которых крестьяне и те презирали. Но сейчас те же самые люди готовы были без единого слова подняться и маршировать дальше, куда прикажут.
В Эрве их поставили на ноги, вывели за ворота и решительным маршем повели через снега. Они узнали, что идут на битву. На битву, а не из деревни в деревню! Они не бегут от врага, не мечутся бесцельно туда‑сюда. А по дороге их силы росли, вместо того чтобы уменьшаться; появлялись какие‑то клинья пеших и конных лучников; словно по волшебству, из воздуха, возникли многочисленные войска! Командир говорил подсотникам, а подсотники сообщали солдатам: «Вечером будем там‑то и там‑то». И они точно прибывали на место! «Будут повозки с одеждой и едой». И действительно, повозки приезжали. Он говорил: «Мы соединимся с лучниками». И приходили лучники! Он говорил: «Будут войска Линеза». И вот они, солдаты с ними встретились! За эти несколько дней солдаты обрели твердую уверенность в том, что все сказанное их командиром обязательно исполняется. И если завтра утром Амбеген заявит: «Мы разобьем пять тысяч алерцев», солдаты вступят в бой, чтобы разбить пять тысяч алерцев! Потому что так сказал их командир.
Еще несколько дней назад, уже зная, куда и зачем они идут, Тереза пыталась составить собственный план сражения, хотела подсказать коменданту какой‑нибудь удачный ход. А сейчас, прислонившись к дереву, она смотрела на россыпи звезд и чувствовала: еще немного, и она полюбит Амбегена. Не как женщина мужчину, но как солдат командира. Ей вдруг захотелось пойти к нему, разбудить и сказать: «Завтра ты покажешь мне цель, господин, а я поведу туда конницу, ударю и уничтожу врага, что ты мне показал».
Разумеется, никуда она не пошла и ничего не сказала. Ведь Амбеген и так знал, что она все сделает…
Прежде чем заснуть, Амбеген еще раз сопоставил все сведения, полученные от разведчиков Линеза, просьбу о посылке которых он отправлял через гонцов. Он узнал, что сперва в степи ничего не происходило, лишь за день до его прибытия начали появляться все более многочисленные золотые стаи… Они появлялись из глубины «языка», а также стягивались со всех окрестностей Эрвы. Основной их маршрут лежал мимо Сухого Бора. Это было никоим образом не войско, золотые не умели планировать и вообще взаимодействовать. Самые разнообразные орды, большие и малые, атаковали серебряных у Трех Селений, нападая на них подобно звериным стаям, бессмысленно и ожесточенно. Правда, внутрь самого «языка» разведчики Линеза не забирались, наблюдая с расстояния в несколько миль за стычками и боями возле деревни и вокруг раскопанного холма. Так что о золотых можно было сказать только то, что они прибыли.
Тем временем все больше сражений велось у южного края Сухого Бора, совсем рядом с землями Линеза. Создавалось такое впечатление, что подтягивающиеся со стороны Эрвы золотые стаи почему‑то не могут пройти через лес и пытаются его обойти, чтобы таким образом добраться до Трех Селений. Основной целью всех атак была деревня – а может, раскопанный холм. Амбеген понял, что именно этот фрагмент многодневной битвы появился в снах Агатры. Лучница решительно утверждала, что во втором ее сне сражение как раз заканчивалось. Она не могла в точности объяснить, откуда такая убежденность, но Амбеген ей доверял: во‑первых, все, что она говорила до сих пор, подтверждалось – иногда даже слишком точно; во‑вторых, Агатра, в конце концов, была опытным солдатом, и ее оценки, пусть интуитивные, следовало принимать во внимание.
Поговорив с лучницей, комендант отпустил ее и воспользовался небольшой повозкой, которую Линез отдал в его распоряжение. Магнат не обременял себя большим обозом, однако предусмотрел в его составе несколько спален на колесах. Если бы возникла такая необходимость, он стал бы спать на земле, как и все… Необходимость, однако, не возникала, и благодаря любезности союзника Амбеген мог нормально отдохнуть перед сражением.
Однако заснуть он не мог, словно чувствовал, что еще не время…
Будить его пришел сам Линез в сопровождении какого‑то человека.
– Я не сплю, – сказал Амбеген, выбираясь из глубины повозки. Он был полностью одет, на нем были даже сапоги и доспехи. – Что случилось?
– Сейчас узнаем, ваше благородие, – загадочно промолвил магнат. – Ты зря выходишь, господин, лучше будет всем войти внутрь. Мой разведчик встретил твоего разведчика.
Амбеген вздрогнул: неожиданно в темноте что‑то шевельнулось. Серое мохнатое существо одним прыжком взлетело на повозку.
– Комендант Амбеген, – произнесло оно более отчетливо, чем обычно говорили коты. – Легионерка Камала от Дорлота, комендант.
– Ну наконец‑то! – вырвалось у надсотника. – Самое время!
Линез и его разведчик тоже забрались под полотняную крышу повозки. Все четверо кое‑как разместились в глубокой темноте.
– Думаю, факелов здесь лучше не жечь, – с мрачным юмором сказал Линез. – Твоя легионерка, господин, прыгнула моему разведчику на спину и приказала доставить ее сюда.
– Как только я услышала, что ты здесь, – подтвердила кошка, обращаясь, видимо, к Амбегену; в темноте этого было не понять.
– Говори, – нетерпеливо велел надсотник.
– Но, комендант… – Мохнатая легионерка явно колебалась. – Ты уже знаешь, о чем я должна сообщить?
– Что именно я должен знать?
Разговор явно не клеился. Кошка некоторое время молчала, очевидно подбирая подходящие слова.
– Неужели никто не добрался, господин?.. Я имею в виду – до Эрвы? Никто из нас не добрался?
Амбеген ощутил укол беспокойства.
– Из котов? Нет, – сказал он. – А вы посылали?..
– Двое ушли еще до оттепели, – медленно проговорила Камала. В голосе ее прозвучала глубокая грусть, заметная даже для человеческого уха. – А позавчера еще один. Сегодня настала моя очередь…
– Мы покинули Эрву, – коротко сказал Амбеген, которому стало жаль этих прекрасных, почти беззащитных в глубоком снегу разведчиков. – Тот, последний… может, сейчас он идет по нашему следу, мы протоптали целую дорогу… Давай рассказывай все по порядку.
– А Астат?
Еще одно дурное известие.
– Лучник Астат?
– Сотник послал его в Эрву с донесением. Наверное, с неделю назад.
– Рассказывай все по порядку, – повторил Амбеген, и то был весь его ответ на вопрос кошки.
– Сегодня пошла я. В Сухом Бору идет страшная битва, даже кот не пройдет, а в «языке» столько стай, что я выбрала путь вокруг леса. У самого леса тоже сражаются, все время, пришлось сделать крюк, а кроме того… Мы уже четыре дня ничего не ели, – сказала она. – Даже красть нечего, ничего не осталось. Я подумала, что сперва загляну в ближайшую деревню, чтобы поесть. Хотела дойти до Эрвы, – объясняла она.
Линез шепнул что‑то своему разведчику. Солдат слез с повозки и удалился в темноту.
– Подсотница послала нас за сотником, – начала рассказывать кошка; она еще не знала о повышении Терезы. – Сотник и Астат попали в плен. Там негде спрятаться, там так тяжко, господин, как никогда еще не было, – несколько сумбурно описывала она. – Мы сидим в Трех Селениях, в сожженном доме. На снегу остаются наши следы, очень отчетливые, так что никуда не вылезешь. Все мы забились в дыру под куском сгоревшей крыши, толстая балка осталась, после пожара… Один раз я убила птицу, – похвалилась она. – Здоровую такую, и мы все наелись… С того места, комендант, хорошо видны все окрестности, поэтому мы никуда не ходили, только смотрели…
Внезапно Амбеген со стороны взглянул на службу кота‑разведчика. Кота посылают на задание, а он возвращается и докладывает… Теперь же голодная, измученная кошка, наконец оказавшаяся среди своих, отчасти докладывала, отчасти жаловалась, говоря более пространно и вовсе не столь сдержанно, как привыкли общаться коты… Он подумал о группке мохнатых легионеров, целую неделю сидящих на закопченной балке, наверняка не толще человеческой ноги, сначала трясущихся от жуткого холода, а потом мокнущих от тающего снега. И вся еда за несколько дней – жалкая ворона…
– Вообще‑то, о том, что случилось с сотником, нам известно очень мало, – продолжала легионерка. – Только то, что он уже не в плену. Астат тоже ходил свободно. Когда сотник послал его в Эрву, наверное в Эрву, нам так кажется… В общем, Астат получил от алерцев некий знак, щит на длинной жерди. Видимо, знак всем серебряным, чтобы его носителя не трогали, поэтому, если Астат не дошел, значит, его убили золотые. Сотник все время ходил с одним алерским воином, то был не самый главный вождь, но кто‑то очень важный. Дорлот не помнит, тот ли это алерец, с которым сотник разговаривал у Трех Селений, но, кажется, тот. Вот, собственно, и все. Больше про сотника мы ничего не знаем… Понимаю, комендант, это очень мало. Но никак не подберешься, а издали не видать…
– Что еще?
– Это их чудовище, комендант, то, из камня. Они его разбивают.
– Не понимаю.
– Ну разбивают. Постоянно по нему долбят, у них много железных орудий, видно, из селений натащили. Всюду полно обломков. С одного бока недавно пробились внутрь, дыра у самой спины чудовища. И там, внутри, что‑то есть. Что‑то другое, не камень. Что‑то желтое. Мы хотели проверить, ночью один из нас вылез и забрался на это чудище…
Амбеген покачал головой. Да уж, ничего не скажешь, коты никогда не меняются. Люди здесь с ума сходят от страха, а они… Разведчики Дорлота запросто лазили по алерскому богу.
Кошка замолчала.
– М‑да. Ладно, рассказывай дальше…
– А зачем? Нет так нет, комендант. Дорлот предупреждал, что с вами трудно договориться и чтобы я была терпелива… Но я не настолько терпелива. Все, я закончила.
Сбитый с толку, он силился понять, что она имеет в виду. Неожиданно понял и теперь не знал, смеяться ему или злиться.
– Я просто покачал головой, легионерка, – строго сказал он. – У меня такая привычка, это значит, я думаю. Не сомневайся, я верю каждому твоему слову.
Мохнатая разведчица, в отличие от них с Линезом, прекрасно видела в темноте. Все как‑то неловко получилось, несерьезно… Однако он был рад, что, кроме магната (который как раз фыркнул, пытаясь сдержать смех), при случившемся не присутствовал никто из солдат.
– Ну хорошо, – смилостивилась кошка. Однако извиняться, естественно, даже не собиралась.
– Кот забрался на дракона и… – подсказал Линез. По голосу его чувствовалось, что он улыбается.
– Забрался, но только позавчера. Когда началась оттепель, серебряные утоптали снег, а новый уже не шел, поэтому можно было ходить, не оставляя следов. В той дыре, под камнем, такой странный песок, очень странный, большие круглые зернышки. Алерцы достают его, а потом жгут. Он горит. Хотя сожгли они совсем немного и сразу после того, как пробили дыру. Но они продолжают долбить. Особенно снизу, словно хотят сделать еще одну дыру, через которую все высыплется. Это чудовище из очень твердого камня, и работа идет медленно, хотя алерцы трудятся изо всех сил. Странно, комендант, правда? Сотник Рават ходил с серебряными вокруг этого чудовища и, кажется, что‑то советовал. Мы даже удивились – вроде как с людьми разговаривал. А потом, как раз с позавчерашнего дня, алерцы начали обкладывать чудовище дровами, у них уже очень большие запасы. Деревья на краю леса валили, потом возили на вехфетах… Целая тысяча алерцев работала, не меньше. Но начали прибегать все более крупные золотые стаи. Им пришлось прекратить долбить камень, они лишь стаскивают в кучу дрова, но все больше воинов требуется для сражений. Лучше всего дела у алерцев в лесу, мы видели их укрепления и ловушки: были там еще до того, как забрались на балку в деревне. Дорлот сказал, это называется «волчья яма». Теперь золотые туда сваливаются. А еще серебряные умеют очень высоко прыгать – залазят высоко на деревья и падают золотым прямо на головы. Мы вчера такое видели, на самом краю леса…
Амбеген кивнул. Кошка подтвердила предыдущие сведения разведчиков.
– А сотник Рават… – начала она. – Нет, о сотнике больше ничего не знаю. Подсотница приказала… Но мы больше ничего не знаем.
– Сколько тебе лет, легионерка? – ни с того ни с сего спросил Б.Е.Р.Линез.
– Семь, – вызывающе ответила она, и мужчины слегка улыбнулись в темноте, услышав в низком, чуть хрипловатом голосе неподдельный девичий вызов.
По сути, они разговаривают с подростком… Коты, с тех пор как Шернь даровала им разум, стали жить почти столько же, сколько и люди. Только быстрее взрослели и позже старились. Семь лет – по человеческим меркам это лет четырнадцать‑пятнадцать. Разум этой кошки был вполне зрелым, но жизненный опыт… ведь ей всего семь лет!
– Давно в легионе?
– Год. Почти год.
Амбеген невольно вздохнул.
– Рассказывай дальше, легионерка, – поторопил он. – Оставь в покое сотника, сейчас важнее другое. Ведь десятник послал тебя не только с этими известиями?
– Нет, господин. Дорлот… десятник Дорлот приказал мне запомнить численность отрядов и места, где они стоят. Мы уже много дней считаем алерцев и точно знаем, каковы их силы. Десятник говорил, это может когда‑нибудь пригодиться. Если нарисуешь мне карту, комендант, я все покажу. Я знаю, что такое карта, – снова похвалилась она. – Это то же самое, что и взаправду, только меньше и нарисованное.
– Тут уж без свечи не обойтись, – сказал довольный Амбеген.
– Я пошлю, – предложил Линез.
– О! – неожиданно воскликнула кошка.
Прежде чем они успели спросить, что означает это «о», вернулся разведчик, ранее посланный магнатом. Линез что‑то у него взял.
– Оставайся здесь, – велел он. – У тебя ведь тоже есть свежие новости?
– Так точно, ваше благородие.
Линез поставил в темноту плоскую оловянную тарелку.
– Сушеная рыба! – нежно проговорила кошка. – Настоящая сушеная рыба!
– Поешь, – позволил Амбеген. – О карте мы еще поговорим… но потом, боюсь, тебе придется вернуться к своему десятнику. Отнесешь ему чуточку еды и очень много распоряжений… Похоже, вам предстоит очередная разведка.
Да, поспать ему не удастся. Но он об этом и не жалел.
Стояла еще глухая ночь, а разведчики уже отправились в путь. Сразу же за этим последовал подъем войск, поспешный завтрак и выход в полном составе.
Степь почти всюду выглядела одинаково. Дорог можно было не придерживаться (впрочем, никаких дорог не было и в помине), оставалось лишь шагать вперед. Маршируя в сторону Сухого Бора, Амбеген развернул свои силы в боевой порядок. Места для этого было предостаточно. Разделил конницу для прикрытия обоих флангов, поставил в центре лучников, тяжеловооруженных пехотинцев оставил в тылу, в качестве резерва. Размякшая, покрытая остатками водянистого снега земля не способствовала атакам конницы, даже столь легкой и подвижной, как имперская. И надсотник прекрасно это понимал. Однако весь ход сражения ему был известен заранее. Первоначальный план битвы он составил, основываясь на сведениях, которые получил от молоденькой подчиненной Дорлота. А разведчик Линеза дополнил ее доклад. Теперь же, когда свет наступающего дня начал неуверенно разливаться по обширной, тянущейся до самого леса равнине, Амбеген окончательно уверился в том, что никаких изменений не потребуется.
Далеко впереди горели многочисленные костры, постепенно тускнеющие на фоне утренней зари. Возле леса, на равнине, беспорядочно дрались отряды алерцев, крупные и поменьше. Чуть правее в редеющих сумерках проступило черное пятно сожженной деревни, а рядом – бесформенный горб, проклятие снов Агатры. Ехавший впереди Амбеген подозвал к себе Терезу и Линеза. Переговорил с ними, несколько раз показав на раскопанный холм. Прикрывая глаза рукой от ослепительных лучей восходящего солнца, он демонстративно разглядывал дракона алерцев.
На самом деле ничего особенного надсотник не планировал, он лишь хотел, чтобы солдаты увидели: их командиры спокойно разглядывают проклятый холм с любопытством, внимательно, не спеша, и дракон их ни капельки не пугает… И Амбеген своего добился. Легионеры повернулись туда же, куда и он… Конечно, сперва они отводили взгляды, едва понимали, на что смотрят. Но потом многие осознали: если от взгляда на холм действительно появляются дурные сны – так ведь они уже на него посмотрели, ничего не поделаешь! А стало быть, смотри теперь сколько влезет, хуже не будет. И они смотрели, а их примеру следовали другие воины.
Наглядевшись вволю (впрочем, не только на дракона; уделять чудищу чрезмерное внимание тоже не стоило), Амбеген отправил сотников по отрядам, а сам снова двинулся впереди войска, в сопровождении конных курьеров.
Последний переход прошел столь же успешно, как и предыдущие. Тщательно рассчитав время выхода и скорость движения, Амбеген достиг поля боя в самый удачный момент. Возникшая прямо из утренних сумерек, решительно марширующая шеренга солдат, столь многочисленная, какой еще не было со времени битвы под Алькавой, произвела впечатление, подобное неожиданному раскату грома. Замешательство возле леса возросло, алерцы засуетились, как будто кто‑то облил сражающихся кипятком. Некоторые отряды прыснули в стороны, вопли и рев усилились, заглушая общий шум сражения, который до недавних пор висел над лесом. От клубка дерущихся начали отделяться целые группы серебряных, отступающие в сторону серого горба; другие стаи, не только серебряные, но и золотые, кинулись к лесу, продолжая по дороге резать друг друга… Амбеген спокойно и невозмутимо двигался вперед, словно намеревался войти в самую середину царящей суматохи. Замешательство среди алерцев все нарастало. Он подошел почти вплотную – до центра сражения оставалось не больше полумили – и остановился. А затем начал уничтожать вражеские армии – ничего, собственно, не делая, просто стоя на месте…
Неизвестно, кто именно перед рассветом штурмовал гору возле леса, последние донесения разведчиков были достаточно неточными и противоречивыми. Но сейчас побеждали золотые. Серебряные воины выводили из боя все большие силы, поспешно выстраиваясь так, чтобы защитить холм от возможного удара легионеров, и неуклюже формируя довольно тонкую, хотя и длинную линию обороны. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять: серебряные устали, многие контужены, а их вехфеты изранены, из‑за чего менее послушны, чем обычно… Словно принимая вызов, Амбеген чуть переместился в направлении дракона и опять остановился. Однако этого движения было вполне достаточно, чтобы на поле боя сразу появились новые отряды серебряных. Алерцы усиливали линию обороны холма.
Амбеген ждал.
Время шло.
Сражение у леса начало превращаться в резню; серебряные оставили там слишком мало сил. Они пока могли сдерживать золотые стаи, но только пока… И это «пока» постепенно подходило к концу. К Трем Селениям, а также к бесформенному, заваленному множеством срубленных деревьев горбу начали подтягиваться отдельные золотые своры, которые уже никто не мог остановить. Серебряные пытались отчаянно, геройски контратаковать. Одних они разбили, но другие золотые стаи разбили их. Погибших серебряных заменили новые отряды, конные и пешие, подошедшие со стороны Трех Селений, а также от покрытого сотнями бревен чудовища. У дракона все еще велись какие‑то работы. Амбеген терял терпение. Судя по тому, что он услышал от посланницы Дорлота, самые крупные силы серебряных сражались в Сухом Бору, напротив уничтоженной деревни. У них должны быть там какие‑то резервы! Над сотник хотел увидеть, для чего они будут использованы.
В столпотворение у Сухого Бора влились новые силы золотых. Две больших орды рыжих тварей длинными, хотя и более тяжелыми, чем обычно, прыжками неслись над размокшей землей вдоль края леса. Видимо, подошли с запада, из окрестностей Эрвы. Одна из стай набросилась на остатки серебряных, другая выбрала своей целью легионеров. К ревущей, мчащейся во весь опор своре из двухсот, может, даже трехсот уродливых, жутких полузверей присоединилась какая‑то небольшая стая, вырвавшаяся из гущи сражающихся. Амбеген получил, что хотел!
Он промчался вдоль линии своих солдат, на ходу отдавая приказы сотникам. Те без промедления принялись орать на командиров полусотен и клиньев. Послышался свисток Терезы, раздался громкий голос Линеза. Несколько свистков офицеров конницы тут же подхватили сигнал; им вторили голоса подсотников пехоты. Четыреста стрел прицелились, четыреста пар рук преодолели сопротивление ясеневых и тисовых луков, и в небо взлетела смертоносная туча! Свистки и крики раздались с новой силой, первые выпущенные стрелы еще летели, еще падали с зимнего чистого неба, когда руки отборных армектанских лучников повторили движение и четыреста новых стрел взмыли в воздух с протяжным стоном. На этот раз их траектория была более крутой, учитывалась поправка на перемещение врага. Шлепки вонзающихся в снег и землю наконечников смешались с отзвуком многочисленных мягких ударов, а в следующее мгновение конные и пешие лучники послали смерть уже в третий раз.
В нескольких сотнях шагов от них с ревом катился вперед ощетинившийся древками стрел клубок, который тут же попал под очередной смертоносный град. Мчащиеся скачками твари натыкались на торчащие в земле стрелы, ломая их своим весом, метались во все стороны, сбивали с ног пытающихся бежать дальше сотоварищей, и на этот кровавый хаос все падали и падали стрелы.
Свисток сотницы вибрировал непрестанной трелью: «Каждый сам выбирает цель!» Подсотники Линеза отдавали тот же самый приказ: «Каждый – сам!» Солдаты из первых рядов натягивали луки уже медленнее, в более удобном для себя темпе, метясь в тех, кто еще бежит, кто еще движется вперед. Они хорошо знали свое дело и тщательно выбирали себе цель. Солдаты били на все меньшее расстояние, посылая стрелы низко над землей, словно нанося удары длинными копьями. Тем временем задние ряды пехоты расходились в стороны…
С ревом, визгом и лаем стая начала разбегаться, унося пучки белых, желтых и синих оперений. Несколько десятков рыжих тварей катались по земле, пятная снег алыми брызгами, ломая торчащие из тел древка и вонзая наконечники еще глубже.
Три или четыре десятка золотых снова кинулись в бессмысленную атаку.
Тонкая передовая линия лучников мгновенно ушла в глубь строя, и четыре клина тяжеловооруженных пехотинцев бегом устремились в открывшийся проход. Два передних клина ударили подобно молоту – столкнулись с золотыми, пробив дыру в их нестройных рядах; два следующих разбежались в стороны, уничтожая оставшихся. Порубив нападавших в кровавую кашу, топорники добили пронзенных стрелами и вернулись, неся с собой четверых раненых товарищей.
Строй легкой пехоты тут же сомкнулся.
Так показали себя в первом своем бою тяжеловооруженные солдаты из пополнения, которые из кожи вон лезли, только бы сравниться с лучниками!
Амбеген даже не досмотрел, чем закончилось это побоище. Он бросил в битву целых четыре клина, давая новичкам сокрушительный перевес над врагом, и проиграть это первое, важнейшее в их жизни сражение они просто не могли. Сейчас Амбегена больше волновало, как к этой демонстрации силы отнесутся серебряные у холма… Но сперва он рысью проехал вдоль строя с поднятой рукой, и эта его поднятая к небу рука сказала солдатам: «Я все видел!» Надсотник прекрасно понимал, что эти люди в вооруженном строю, суровые воины на самом деле совсем как дети… Нужно посвящать им все внимание, следить за их действиями, ибо тогда они стараются изо всех сил, чувствуя, что совершают нечто важное и значительное.
Комендант им доверял. Они были лучшими солдатами на свете. В легион принимали только людей из самого твердого железа, которых за время обучения полностью переплавляли, превращая в настоящие военные орудия. Он получил в распоряжение такое орудие, и все остальное зависело лишь от него. Разумным образом использованное, это орудие не могло подвести. Подвести может ремесленник, его изготовивший, если вдруг окажется халтурщиком.
Но «ремесленник» хорошо потрудился.
Амбеген наблюдал за алерцами.
Серебряные неслись со стороны Трех Селений. Из леса, где были вырыты «волчьи ямы», о которых упоминала серая легионерка, выходили небольшие отряды, объединялись в более крупные формирования и тут же бросались в бой против золотых. Враг был вынужден использовать последние резервы. Из длинной шеренги всадников на вехфетах, прикрывавших холм от солдат Амбегена, не отважились забрать ни одного воина; мало того, туда дополнительно послали довольно большой, наверняка отборный отряд. Комендант показал свою силу и видел, что враг скорее переоценивает его, чем недооценивает. Этого он и добивался, именно так и должно было произойти! Теперь оставалось лишь ждать результата. Все зависело от того, достаточно ли сил он оттянул от золотых и сумеют ли золотые уничтожить серебряных на равнине или проломить их ослабленную линию обороны в Сухом Бору. Именно от этого зависело, удастся ли ему одержать победу.
Прибывшие от Трех Селений стаи наездников остановили золотых у самого леса, уничтожив пробивавшиеся к холму своры. Сражение разыгралось с новой силой.
Один из сопровождающих Амбегена гонцов наклонился и показал командиру на маленький отряд, отделившийся от линии алерских всадников. Надсотник прикрыл глаза рукой. Внезапно он приподнялся на стременах: во главе этой группы ехал Рават! Не было никаких сомнений: этот всадник сидел верхом на коне, а не на вехфете.
– Сотницу Терезу ко мне! – резко крикнул он гонцу.
Всадник сорвался с места. Амбеген направил палец на второго посыльного:
– И его благородие Линеза! Ко мне, немедленно!
Второй гонец тоже помчался в сторону шеренги легионеров.
Амбеген снова перевел взгляд на приближающуюся стаю. «Визит» Равата его не удивил. Но ему нужны свидетели разговора, свидетели надежные и вместе с тем такие, которых в случае необходимости можно попросить молчать.
– Ждать здесь! – бросил он оставшимся курьерам.
Мелкой рысью он двинулся навстречу сотнику. Проехав пятьдесят шагов, остановился и стал ждать.
Примчались Линез и Тереза. Он жестом велел им встать рядом. Рават, остановив алерцев, последнюю часть пути проделал в одиночку.
Глядя на приближающегося всадника, Амбеген размышлял над тем, что сейчас думает этот… человек. Еще немного, и ему на ум пришло бы слово, которого он до сих пор избегал: этот… изменник. А как еще назвать офицера, выступающего посланником смертельного врага? Разве какие‑либо переговоры с противником без разрешения и без ведома руководства – разве это не измена? Причем переговоры добровольные – ведь Рават не являлся командиром вынужденного капитулировать отряда. Его никто не заставлял совершать то, что он сделал.
Однако слово «изменник» все же не подходило к ситуации… Не потому ли, подумал Амбеген, что Рават в течение двух с лишним лет был его искренним и преданным другом? Но нет. Дело заключалось в чем‑то другом.
Сотник замедлил шаг и остановился. Амбеген с неподдельной жалостью смотрел на исхудавшее, бледное лицо, когда‑то загорелое, на блестящие, словно от лихорадки, глаза и, наконец, на посеребренные сединой виски… Комендант Эрвы тяжело расплачивался за свои решения.
Некоторое время они молчали. Рават долго смотрел на Амбегена, потом перевел взгляд на сотницу и кивнул ей; подобным же образом поприветствовал Линеза, с которым когда‑то встречался. Затем снова посмотрел на своего командира.
– Я глазам своим не поверил, когда увидел вас здесь… – хрипло сказал он.
– А я не поверил своим глазам, когда не увидел тебя, вернувшись в Эрву, – ответил Амбеген. – Ты бросил своих солдат.
– Я передал командование и лишь потом…
– Ты бросил своих солдат, – настойчиво повторил Амбеген.
Рават замолчал.
– Что ж, не будем терять времени… С чем прислал тебя твой новый командир?
Лицо сотника покраснело.
– У меня нет нового командира, – напряженно проговорил он.
Амбеген наблюдал за сражением у леса. Оно все длилось и длилось.
– Я бы хотел… Я знаю, в чем тут дело, – сказал Рават. – И хотел бы избежать того, в чем нет никакой необходимости. Они, – не оборачиваясь, он показал за спину, – стоят и не нападают. Они ждут, потому что знают: сражаться нам незачем…
– Они не нападают, потому что боятся, – спокойно прервал его Амбеген. Под Алькавой они нападали, но тогда…
– Это солдаты, такие же, как мы! В этой шеренге стоит полторы тысячи солдат! Хочешь устроить здесь вторую Алькаву?! Тебе мало того поражения?
– Может, и мало… Но тебе, я вижу, его хватило. Сдашь весь Армект? Или пока только эти земли?
– Ничего я не сдам! Выслушаешь ты меня, наконец? Амбеген, я пришел к тебе не для того, чтобы… Я хочу объяснить! Рассказать, зачем они сюда пришли и когда уйдут! Выслушай меня, а потом решай. Так, как сочтешь нужным. Если тебя все это не интересует, тогда… тогда не знаю. Эта битва никому не нужна, вся война никому не нужна! Но она, к сожалению, началась, и началась она только потому, что не было никого, вроде меня. Не было человека, который смог бы договориться. Который обладал бы нужным даром!
– Даром? Для тебя это дар? Для Агатры это было проклятие…
– Агатра – дура! – резко бросил Рават. – Нужно просто открыться этому дару, попытаться найти в нем истину, попробовать разобраться в приходящих снах. Тогда ты увидишь новые сны, из которых с каждым разом узнаешь все больше и больше! Но можно этого не делать, можно бояться и причитать: «Ой, что будет, что же со мной будет?!» Тогда вместо истины будет сниться ответ на твой вопрос, будет сниться только плохое, и это плохое наверняка произойдет!
– Кстати, как поживает твой хваленый дар? – спросила Тереза, подходя чуть ближе. – Он, случаем, не исчез?
– Да, да, исчез! – Рават внезапно схватился за голову. – Ну как мне с вами разговаривать? У меня нет времени на объяснения, я хочу рассказать о самом важном, а вы мне не даете, постоянно перебиваете!
– А куда ты торопишься? – словно невзначай спросил Амбеген. – Что‑то не так?
– Не так! Именно, что не так! Это бог золотых и серебряных алерцев, который был изгнан из‑под их неба и погребен здесь, под Полосами Шерни! Под этой каменной оболочкой скрыта живая часть Лент Алера… Говорят, однажды Алер вернется за этой своей частью, погребенной на землях Шерера, где, отрезанная от остальной своей мощи, что скрывается над алерским небом, она не обладает никакой силой. Именно так и произошло! Ленты Алера явились сюда, чтобы забрать свою часть, ту часть, которая способна наделять разумом! Силы Алера над тем местом, – он показал на обложенную деревом статую, – столь плотны, столь насыщены, что любой человек, кроме меня, сойдет там с ума! Не приближайтесь к статуе! Слышишь, Амбеген? Ты стоишь на самом краю того, что вы назвали «языком», и что? Ничего не чувствуешь? В том‑то и дело, что ничего! Никаких «черных дней», никакого дурного настроения! Все сосредоточено там! Все тени до одной, вся аура, окружающая Золотую Ленту, которая пришла за своей частью, – все там!
– Почему тогда это войско стало у меня на пути? Если бы я знал такое место, где вражеские армии теряют разум…
– Амбеген, они об этом не знают! Думаешь, я им сказал? Амбеген! – Кроме горечи, в голосе сотника звучало глубокое сожаление. – Я… я ведь не какой‑то изменник, Амбеген! Им так же мало известно о людях, как и нам – о них! Они ничего не чувствуют под нашим небом, быстрее устают и потому так редко сражаются в пешем строю, хотя вехфеты не слишком пригодны для атак. Но и раны у них заживают намного быстрее… Откуда им знать, что для нас все по‑другому? Я получил свои сны от их бога… и даже не могу объяснить им, о чем, собственно, речь! Ведь они не спят и не видят снов! Когда я заснул, они подумали, что я умер! Им ведь никогда не приходилось видеть спящих людей… Эти сны – какая‑то невероятная случайность, их мог увидеть только человек, кот, к примеру, ничего подобного не видит! А серебряные, они… – Он поискал подходящее слово. – Это как раз такие коты Алера! Они знают о сверхъестественных силах, но не ощущают их! А знаешь, кто их ощущает? Золотые! Те серебряные воины, которые погибли ради спящего бога, защищали его лишь затем, чтобы уничтожить! Знаешь ли ты, что обитает под их небом?! Знаешь, какой это мир?! – Разгоряченный Рават почти кричал. Там уже не осталось ничего, чему стоило бы дать разум! И тем не менее он будет дан! Бестиям, которые еще хуже, чем золотые, которые сейчас просто звери, глупые звери! Однако стоит им стать разумными, и они уничтожат там все живое! А потом придут к нам, Амбеген!
Он потрясенно замолчал.
Надсотник снова смотрел на сражение у леса.
– Я берусь истребить все, что когда‑либо явится оттуда, – наконец сказал он. – Неистребимо лишь одно, но оно, впрочем, было здесь всегда. Это бессмертная человеческая глупость. Впрочем, рассказывай дальше, это интересно. У меня много времени, могу выслушать до конца.
– До какого конца? Хочешь дождаться, пока золотые у леса перебьют всех серебряных? А потом бросятся сюда, на отряды, которые выставлены против тебя? И что тогда?
– Тогда – ничего. Рассказывай про дракона, Рават. Ах да, не про дракона… Про алерского бога, который собирается подарить кому‑то там разум, хотя начал с того, что отобрал его у тебя.
– Ты мне не веришь… – негромко проговорил сотник.
Амбеген повернулся к молчащему Линезу и прикусившей губу сотнице:
– Человек, который посреди боя является ко мне и строит из себя какого‑то мудреца‑Посланника… И этот человек говорит: «Ты мне не веришь»?
– Золотые – это творение того же бога, что и серебряные… Только бог счел их лучшими, – бесцветно сказал Рават. Сказал так, будто у него уже не осталось сил, будто он продолжал говорить только для очистки совести. – Их разум – убогое творение, зато они намного крепче связаны с Лентами, которые дали им этот… заменитель разума. Золотые явились сюда по зову Лент. Еще день, может, два, и основание скалы будет разбито… Спящая часть Золотой Ленты имеет вид…
– Круглых зернышек, – подсказал Амбеген. – Желтый песок, состоящий из мелких шариков.
– Откуда… откуда ты знаешь?
– Их можно сжечь. Почему бы не подпалить дракона, и дело с концом? Вижу, погребальный костер уже готов.
– Сжечь – это крайняя мера! Амбеген, его невозможно уничтожить! Это может сделать только такая сила, как Шернь! При сжигании зернышек освобождается их содержимое, которое возвращается к породившей их Ленте! Оно рассеивается, но возвращается. И какое‑то время спустя снова соберется в единое целое, такое же, как и это! – Он показал на бога алерцев. Возникнет новый бог. Неизвестно какой, неизвестно где… Эти зернышки необходимо рассеять, рассыпать на большом пространстве, смешать с обычным песком, утопить в море… И сделать это надо на нашей земле! Нет, Полосы Шерни не уничтожат их, поскольку эти песчинки содержат спящую, незаметную для чуждой мощи силу… Но и Ленты Алера над ними не соберутся – ибо как? Огонь – это крайняя мера, – повторил он. – Да и удастся ли, ведь камень не горит, его можно только раскалить. А этого может оказаться мало! Скала эта твердая как железо, в жизни не видел ничего подобного!
– Что я слышу? – язвительно спросил Амбеген. – Твои серебряные воины собираются развеять по всему свету гору песка? И сколько же повозок для этого потребуется? Тысяча? Или они будут таскать его в корзинах, отгоняя золотых?
– Золотые пришли следом за серебряными точно так же, как волки идут за стадом овец, – объяснял Рават. – Они пожирают убитых, для них это всего лишь мясо! Они пришли туда, где много мяса! Но так много их стало потому, что начали жечь бога! Амбеген, оно живое! Да, спит, но оно живое! Это живая часть неодушевленной мощи! Пять дней назад, когда наконец пробили первую дыру в скале, мне показалось, будто кто‑то пробил мне дыру в черепе! Меня не могли добудиться, я держался за голову и почти умирал! Спроси Агатру, с ней должно было случиться нечто подобное! Я не отваживался заснуть до тех пор, пока они не закончили ковыряться в той дыре… А когда дыра стала достаточно большой, они выкопали немного зерен и сожгли, но, видимо, повредили какую‑то часть того существа, – быстро, с жаром, рассказывал он. – И знаешь, что тогда произошло? Мои сны прекратились, пропали бесследно! Но это еще не все, поскольку крик горящего существа привлек сюда какую‑то золотую свору, которая набросилась на серебряных с такой яростью, словно ополоумела! Никто ведь не знал, что золотые ощущают это так, будто жгут их самих! С тех пор не тронули ни единой песчинки, но было уже поздно – сам видишь, сколько их набежало! Эти своры даже не знают, зачем они пришли сюда, но они пришли, и они здесь! Подожги этого дракона целиком, увидишь, что будет, – с помощью луков ты их уже не остановишь! Мало того, выжди еще пару дней, и сюда явится все, что бегает по землям Алера! Тысяча, десять тысяч, пятьдесят тысяч золотых… не знаю сколько! Однако серебряные подожгут его – спалят дотла, если увидят, что им грозит поражение! Ты меня понимаешь?! Амбеген, помоги серебряным победить золотых, и выиграем мы все! От этого будет только польза! Польза нашим двум мирам, подумай! Смотри, Амбеген, ведь они проигрывают, начинается настоящая резня! – крикнул он, показывая на поле боя, которое устилали сотни, если не тысячи трупов. – Я должен возвращаться, они уже готовы поджечь бога!.. Готовы погибнуть, лишь бы добиться своего, ведь там, за границей, остались их селения, которые исчезнут с лица земли, если этот бог наделит разумом еще одних диких бестий! Я должен возвращаться, я скажу им, что ты пока думаешь… Хорошо, Амбеген? Хорошенько подумай!
– Нет, Рават.
– Амбеген! – Офицер почти умолял. – Пожалуйста, Амбеген!
– Перестань, Рават, – спокойно, но убедительно сказал надсотник. – Я не стану заключать никакого перемирия, скажи им это открыто. Я говорю как офицер Армектанского Легиона, защищающий этот округ. Спасать чужие миры не мое дело, и боги, созданные какими‑то там Лентами, меня не волнуют. Все, Рават.
Он поднял руку.
– Нет, погоди, еще не все. Хочу просто добавить: если уж спасать миры, то, наверное, стоит начать со спасения собственной родины… Может, все‑таки поразмыслишь о ее спасении?
Он кивнул своим офицерам, и все уехали, оставив одинокого всадника стоять между линиями двух войск.
Забрав ожидавших их гонцов, Амбеген и Тереза направились к шеренге солдат.
– А если?.. – неожиданно спросила Тереза. – Если все это правда? Если они сожгут этого бога и сюда заявятся тысячи и тысячи золотых?
Амбеген придержал коня.
– Что ж, прекрасно, пускай идут… Тебе тоже что‑то приснилось, сотница? – спросил он, после чего повернулся к Линезу: – А ты, господин? Может, и ты вдруг стал мудрецом‑Посланником? Так же, как его благородие сотник Д.Л.Рават? Пособишь нам с нашей проблемой, а?
Не ожидая ответа, он двинулся дальше.
– Я ему верю, – сообщил он, пожав плечами. – Уверен, он говорил правду и ничего, кроме правды. Или же то, что считает правдой. Но каждый должен знать свое место, а его место здесь, в этих рядах. – Он снова остановился. – Не знаю, что есть хорошо, зато плохое знаю наверняка. Так вот, плохо это когда солдат, вместо того чтобы делать то, за что ему платят, пытается быть одновременно и мудрецом, и политиком! Как ты себе это представляешь? – обратился он к Терезе. – Думаешь, здесь, сейчас, на этом поле боя, я в одно мгновение решу, что будет хорошо для двух миров? Для двух миров, слышишь? Даже не для двух народов! А источником мне послужит один‑единственный разговор? Эти бедненькие серебряные алерцы не слишком цацкались с Армектом. Нет, они пришли сюда, сжигая села и убивая крестьян, вырезая под корень солдат, и все это ради того, чтобы спасти свой мир! А на что еще они пойдут ради его спасения? Предадут огню весь Шерер? Разбросают по нашим землям какое‑то дерьмо? А потом явятся, чтобы собрать его обратно, когда вдруг выяснится, что они ошиблись! Рават сам сказал: они об этих силах понятия не имеют! Но тем не менее пытаются их освободить! Нет уж! Я перережу их всех, ибо для этого я здесь и нахожусь, а тех, кто спасется от моего меча, вышвырну с разбитой мордой прочь, туда, откуда они пришли! А уж потом пусть собираются самые главные, те, кто правит этой страной, пускай созывают лысых старичков с белыми бородами и пусть совещаются сколько влезет! Спросят совета у солдата? – Он ударил себя в грудь. – Солдат придет и посоветует. Но сначала пусть солдат докажет, что поддержит сталью все их решения, какими бы они ни были! Все, конец! Разговор окончен! По отрядам!
– Так точно, господин!
Оба умчались галопом.
На равнине возле леса разыгрывалось нечто, больше напоминающее драку разъяренных зверей. Тот хаос, который люди видели на рассвете, был образцом порядка по сравнению с тем, что творилось сейчас. Сражение распалось на десятки и сотни отдельных стычек, столкновений, поединков… Раненые золотые удирали со всех ног, их преследовали всадники на вехфетах; какие‑то своры яростно продирались к дракону, словно волки, привлеченные запахом крови, – видимо, то, что открылось под расколотым каменным панцирем, каким‑то образом звало их к себе… Следом за этими сворами шли окровавленные, измученные отряды серебряных всадников, догоняли их, окружали, не пускали дальше… Иногда им удавалось смять окруженных золотых, а иногда не выдерживало кольцо окружения.
От самого алерского бога отступала – да что там отступала, бежала сломя голову! – целая толпа рыжих тварей, порубленная каменоломными орудиями. Ее пытались преследовать пешие воины. Еще две крупные своры мчались к линии, оставленной, чтобы дать отпор легионерам. Их дороги неожиданно пересеклись, никто не хотел уступать, и внезапно уродливые твари начали убивать друг друга – в неистовой, звериной ярости. Впрочем, подобная картина не была особой редкостью. Да, целые группы не слишком часто дрались друг с другом, но братоубийственные поединки затевались по любому поводу. Если бы Золотые Племена могли создать армию, понимай они хоть чуть‑чуть, зачем сюда пришли, сражение бы давно уже закончилось.
Однако ничего они не понимали – как раз сейчас в самой середине обширного побоища большая, голов в триста, золотая орда, опьяненная победой, радостно растаскивала трупы и пожирала их, с ревом и лаем колотя себя по широким грудям… Другая стая, размерами поменьше, явно отдыхала, лишь шумно размахивая дубинками и пугая пробегающие мимо отряды серебряных. Еще одна толпа золотых, столь огромная, что могла бы без посторонней помощи решить судьбу боя, бесцельно носилась взад‑вперед. Наконец, словно послушавшись какого‑то таинственного зова, она устремилась в сторону дракона. Но четверть мили спустя ее остановила горстка полуживых наездников на израненных вехфетах. Этот небольшой отряд, бросившись в бегство (и оно понятно, враг двадцатикратно превосходил их), неожиданно увлек за собой всю стаю. Ревя во всю глотку, несколько сотен рыжих чудовищ неслись по пятам за горсткой всадников. И наконец настигли! Стая поглотила убегающих, но снова позабыла о цели битвы…
Бдительные гонцы заметили маленькую точку на юго‑востоке и указали на нее надсотнику. Амбеген приподнялся, но у симпатичной курьерши (вовсе не столь глупой, как о ней говорили) зрение оказалось лучше.
– Коты, господин!
Хмурясь, Амбеген опустился в седло – он мысленно прикидывал путь, который пришлось проделать разведчикам, по большой дуге обходившим поле боя после возвращения с операции… О том, что ночью им удалось выбраться из деревни, он знал; если бы их убили или хотя бы заметили, Равата не удивило бы, что Амбеген знает о содержимом статуи. Кошачий отряд быстро приближался, но не столь быстро, как хотелось бы надсотнику. И вскоре выяснилось почему: два огромных гадба бежали ровной кошачьей трусцой, ведя между собой серую фигурку поменьше, которая, похоже, выбивалась из последних сил… Амбеген догадался, что Дорлот отправил к нему тех, кто являлся бы лишь помехой в дальнейшей разведке: слишком больших и заметных котов и слишком маленькую, слишком слабую кошку… Едва приблизившись, гадбы подтвердили его догадку.
– Десятник с тройником пошли дальше, – промурлыкал черный зверь с белыми лапами, которому не составило бы труда завалить некрупного мужчину и любую женщину.
– Громбелардец? – спросил Амбеген на родном языке.
– Оба, – ответил на том же языке второй гадб, не столь мускулистый, но размерами ненамного меньше первого. – Гвардейцы из Рахгара. По контракту.
Амбеген едва не присвистнул: а он и не знал, что у него есть воины из знаменитой во всем Шерере рахгарской кошачьей полусотни! Он продолжал расспрашивать по‑громбелардски, не желая, чтобы гонцы услышали дурные вести, если таковые имеются.
– Что происходит внутри «языка»?
Маленькая серая легионерка лежала неподалеку на боку – измученная, полуживая, с широко раскрытыми янтарными глазами. Нос, обычно розовый, был сейчас ярко‑красным.
– В «языке» идут бои, комендант. В двух‑трех милях отсюда серебряные сдерживают золотые стаи. Но не так, как здесь. Там они появляются одна за другой, и одну за другой их уничтожают. Правда, у серебряных почти не осталось воинов. Десятник велел передать, что вряд ли они сумеют прислать сюда подмогу.
– Ты свободен, гвардеец, – поблагодарил Амбеген. – Всем отдыхать. Из Громбелардской Гвардии – сюда? В обычные отряды легиона? – спросил он через плечо.
– Здесь мы еще не были, надсотник.
Вот и весь ответ.
Амбеген снова перевел взгляд на поле боя. Там ничего не изменилось: силы серебряных быстро уменьшались, но золотые, похоже, все меньше понимали, чего хотят… Его это начало злить, он прекрасно осознавал: нельзя так долго держать солдат в бездействии. Они засмотрятся на битву, остынут, привыкнут к мысли о том, что все решится без их участия… Нужно привести войско в движение, хотя бы ненадолго. Он решил еще раз повлиять на ход событий… и совершил ошибку!
Надсотник вовсе не был выдающимся тактиком; да, свое дело он знал, однако маневры на поле боя являлись его самым слабым местом… Он умел держать позицию, с тем же железным упорством мог пробиваться сквозь войска противника… и на этом, собственно, все. Амбеген прекрасно подготовился к кампании, но весь план сражения разработал на карте, которую держал в уме. Он учитывал скорее то, что противник может подумать, чем то, что может сделать. Но вдруг у алерцев не будет времени на размышления?..
Он великолепно представлял себе положение вождя серебряных и предвидел его решения, но сейчас Амбегену не хватило чутья. Он неверно оценил ситуацию и поступил так, как хороший полевой командир не должен был поступить, – повторил трюк, который однажды удался, но на этот раз перегнул палку… И полностью свел на нет все то, чего достиг. Он нарушил неустойчивое равновесие.
– Тереза, – распорядился Амбеген, подъехав к сотнице, – возьмешь всю конницу и двинешься в их сторону. Мне не нужно, чтобы ты атаковала, просто заставь их подтянуть сюда еще пару отрядов. Облегчим золотым задачу.
– Так точно, господин! – ответила сотница, хватая свой свисток. И тут же замерла в нерешительности. – Но…
– Знаю, для атаки здесь место неподходящее, – раздраженно отрезал комендант, снова разглядывая бессмысленно мечущихся возле леса алерцев. Просто сделай вид, будто атакуешь… Иди.
Нахмурившись, она смотрела на широкую линию серебряных всадников.
– Здесь… Я, господин…
Амбеген уже много дней пребывал в напряжении. Он был полностью вымотан. Бессмысленная резня у леса, бесполезный разговор с бывшим другом… И он не выдержал.
– Ты лучше туда смотри! – яростно крикнул Амбеген, показывая на большой отряд серебряных, который покинул линию перед статуей, двинувшись навстречу одной из золотых свор. – Выполняй немедленно или заменю тебя первым попавшимся подсотником! Все, я сказал!
Девушка тут же похорошела.
– Слушаюсь! – рявкнула она, оскалив зубы. И скомандовала своим офицерам не свистком, но голосом: – Рысью – марш!
Раздались свистки подсотников, передающих команду. Линия конницы дрогнула и пошла вперед – сначала к центру, соединяясь с группой, что подходила с другого фланга. Они встретились, выровнялись; середину заняла опытная, состоящая из лучших солдат старая полусотня Терезы: слева от нее – три клина легионеров, справа – три клина солдат Линеза. Конники магната знали сигналы имперцев, поскольку их обучали точно так же: другого способа обмениваться информацией просто не существовало. Командующая конницей приподнялась в стременах, обернулась назад и крикнула что есть силы:
– Ли‑и‑не‑ез!
Амбеген, медленно двигавшийся следом за всадниками, услышал этот крик, но не понял, в чем дело. Линез тоже его услышал и легко расшифровал причины столь неожиданной фамильярности. Впрочем, он и сам уже видел, что произойдет. Голос Терезы лишь подсказал ему, как именно поступить; сотница явно на него рассчитывала.
Так оно и было. Терезе не раз и не два приходилось взаимодействовать с пешими лучниками; она видела магната в сражении с золотыми и теперь могла не сомневаться: этот человек явно знал свое дело. Оставалось лишь надеяться, что он еще не разучился принимать решения. Тереза догадывалась, чем закончится эта мнимая атака: четверть тысячи солдат бросали вызов вшестеро большему противнику! И разумеется, этот вызов был принят!
Амбеген рассуждал как настоящий топорник: атаку тяжеловооруженных пехотинцев встречают на месте… Но в начале битвы он еще мог маневрировать всей своей группировкой, однако, выдвинув вперед конницу, Амбеген сам себя обездвижил. И одновременно спровоцировал контратаку всей серебряной линии; полторы тысячи алерцев на вехфетах двинулись навстречу Терезе. И изменять что‑либо было поздно, оставалось лишь побеждать врага силами втрое меньшими!
Линез галопом подскакал к Амбегену. Наклонившись к коменданту, он бросил сквозь зубы, так, чтобы не слышали солдаты:
– Ради всех сил, комендант, иди за мной, и, быть может, кто‑нибудь еще уберется отсюда живым!
Он показал на клинья тяжеловооруженных солдат и вместе с ними помчался за конниками. Лучники тоже неслись по размокшей земле, словно пытаясь догнать конницу. Справиться с неприятелем можно было только одним способом – ударить в длинную линию вражеских войск и проломить ее в середине, прежде чем подоспеют силы с флангов. Если солдаты будут стоять в обороне и ждать, то противник просто‑напросто уничтожит конницу Терезы и окружит пехоту со всех сторон, а это не что иное, как самое настоящее самоубийство! Тогда как сотница тоже не могла вернуться, чтобы перегруппировать силы и успешно взаимодействовать с пехотой, как это было в прошлый раз. На такой маневр не хватило бы времени. Лишь атака еще давала какие‑то шансы…
У командиров армектанских солдат было достаточно времени, чтобы рассмотреть вражескую группировку и оценить, какие войска входят в ее состав. Прежде всего, то были потрепанные в сражениях, случайные, собранные откуда попало солдаты, так что вряд ли можно было говорить о согласованных действиях… К тому же строй противника развернулся чересчур широко, чтобы им можно было легко управлять; поскольку кони были быстрее вехфетов и конница людей легко могла зайти с флангов, алерцы намеренно рассредоточились по полю.
Но главное – эта армия противника целиком состояла из алерцев! Из отважных, но недисциплинированных воинов на выносливых, но непослушных животных.
Решение Тереза приняла мгновенно – обычно у командиров конницы нет времени на долгие размышления. И ее план был вполне разумен.
Зато Амбеген полностью утратил контроль над происходящим, и это произошло за каких‑то несколько секунд. Полдня он управлял сражением так, словно лично командовал всеми тремя армиями, не только людьми, но и алерцами. Теперь же он сделал себя командиром ста двадцати топорников, ибо именно столько солдат осталось в его распоряжении. Он понял свою ошибку и сумел принять ее к сведению. Это еще раз показало, что все‑таки, несмотря ни на что, он прекрасный командир. Амбеген не стал хвататься за голову или пытаться предотвратить неизбежное, – наоборот, смирившись с существующим положением дел, он доверил судьбу сражения сотникам, поскольку это было лучшее, что он еще мог сделать.
Амбеген прокричал офицерам тяжелых клиньев соответствующие приказы, соскочил с коня, передав поводья в руки гонцам, и отцепил от седла свой топор. Командир тяжеловооруженных солдат должен вести своих воинов пешим, чтобы собственные ноги подсказывали ему, как быстро и как долго эти люди могут бежать. Взглянув в сторону Линеза, который к тому времени возглавил лучников, надсотник сбросил военный плащ, обнажая сверкающую холодной сталью простую кирасу щитоносца, потом указал подсотникам направление и бросился вперед так, словно хотел обогнать и лучников, и конницу. Четыре клина тяжелой пехоты рванулись следом за ним.
И тогда Непостижимая Госпожа Арилора, увидев пятьсот армектанских солдат, которые взялись совершить невозможное, улыбнулась им и начала раздавать награды… Военная удача не подвела легионеров. Единственная на свете удача, которая просто так никогда не приходит…
Сперва рассыпался край левого фланга алерцев, ибо именно туда послали самые слабые, самые пострадавшие отряды; этот фланг, находившийся дальше всего от сражения, мог отдыхать, в то время как стаи правого фланга, самые сильные в строю, должны были отразить возможную атаку Золотых Племен. И вот сейчас не видевшие отдыха целых три дня, ослабленные ранами вехфеты предали своих хозяев на левом фланге. Они отказывались слушаться, боролись со всадниками, убегали, оставались позади… Несколько животных упали, возможно, они бы еще могли стоять в шеренге, но бежать уже были не в состоянии. Таким образом, развалился конец строя, состоявший из полутора сотен всадников. Весь левый фланг сломался – не в силах успеть за центром, он изгибался назад, подобно половине гигантской подковы.
Вторая половина подковы образовалась из могучего правого фланга, но на этот раз виной тому были не вехфеты и не раненые воины. Внезапные перемещения войск раздразнили огромную стаю золотых, ту самую, что бессмысленно гналась за несколькими всадниками, и теперь она стремительно неслась на серебряных; ей оставалось преодолеть всего треть мили. И движение правого фланга тут же остановилось; его поворачивали лицом к новой опасности, которая могла оказаться смертельной. Серебряные всадники пытались обойти имперцев с фланга, и, если бы золотая стая напала на них сзади, началась бы обычная бойня. Таким образом, почти полутысячный отряд алерцев был выведен из сражения с легионерами.
Теперь конникам Терезы противостоял только центр – сомкнутый, состоящий из достаточно сильных отрядов, но окружить ее войско алерцы уже не могли. Один из алерцев вырвался далеко вперед, и сотница выбрала точку за его спиной. Именно туда она нанесет свой удар.
Она все еще шла рысью, спокойно, контролируя все свои действия. Кони двигались тяжелее, чем обычно, холодная грязь степи хватала их за копыта. На полпути она послала сигнал своим: «Клиньями – в стороны!» – и отряды разошлись веером, словно именно они намеревались окружить более сильного противника. Алерская линия тут же растянулась, предотвращая подобный маневр, и тогда свисток послал новый сигнал: «Клинья – ко мне!» А потом: «Галопом!» И снова, опять и опять: «Ко мне! Ко мне! Ко мне!»
И тут произошло событие, которое потом обросло солдатскими легендами. Конники еще шли рысью, но уже переходили на галоп, как вдруг из гущи собирающихся в кулак клиньев вырвались вперед две фигуры. Они мчались быстрее коней, буквально летели над землей, оставляя легионеров далеко позади!.. А потом двое гвардейцев‑гадбов разом взмыли в воздух и столкнулись с одиноким воином, сбросив его со спины вехфета! В мгновение ока там образовалась куча из трех или четырех алерских животных и стольких же всадников!..
Обходя препятствие, центр вражеского строя потерял первоначальную сплоченность, воины пытались укротить взбунтовавшихся животных, в ужасе сталкивающихся друг с другом…
А чуть раньше случилось еще кое‑что: вслед за гвардейцами‑гадбами метнулось небольшое серое существо… Не все это заметили, кони как раз переходили с рыси на галоп, но старая полусотня Терезы, шедшая за своей сотницей, отчетливо видела: прямо под копыта их лошадей влетела маленькая серая легионерка, отважный зверек, мчавшийся навстречу грозной вооруженной туче. И не было зрелища более поразительного, более великого, более прекрасного! Маленькая кошечка пыталась угнаться за могучими воинами‑гадбами! Но потом кошка угодила в глубокую лужу, и спасла ее мчавшаяся галопом Тереза, на лету ухватив за шкирку и выдернув буквально из‑под копыт конницы!
Армектанская кавалерия поглотила свою сотницу и продолжала смыкаться. Кони шли почти вплотную, наклонились копья… и противники столкнулись! Серебряный строй, все еще пребывавший в замешательстве, принял удар плотно сомкнутой стены армектанских отрядов, из которых средний, самый большой, играл роль могучего тарана. Первые ряды врага были попросту втоптаны в землю, вторые разбиты, третьи отступили… Однако серебряная линия, хотя и ослабленная, все же сумела обойти армектанских конников с флангов и зайти им в тыл.
Но там уже оказалась измученная, загнанная, обливающаяся потом легкая пехота Линеза! Клинья действовали самостоятельно, одни останавливались ближе, другие дальше – несколько беспорядочно, неровно; руки лучников еще дрожали после бега, однако пущенные с небольшой силой стрелы все же сделали свое дело, смешав конницу врага! Солдаты стреляли уже не столь слаженно, не столь метко, не было густых туч стрел, одновременно падающих на землю. Однако лучники попадали, поскольку трудно было не попасть с расстояния в сто шагов… в пятьдесят… в двадцать!.. Попытка обойти конницу с тыла и отрезать ее от пехоты закончилась ничем.
В это время правый фланг алерцев, отрезанный от армии людей, наносил удар по золотым, решившись на отчаянную контратаку.
Опоздавшие отряды левого фланга пытались присоединиться к центру, угрожая лучникам Линеза.
С грохотом ударяющихся о щиты доспехов бежали на помощь легионерам железные гиганты Амбегена. Эти солдаты уже почувствовали сегодня свою силу и не сомневались в том, что удар их будет подобен удару молота!
Тереза пробилась сквозь врага, открыв путь пехоте.
Лучники посылали стрелу за стрелой – направо, налево и вперед, над головами щитоносцев и конников, в глубь вражеской группировки!
Амбеген смел какую‑то стаю, словно груду мусора. Потом бросился навстречу другому отряду алерцев, беспомощно кружившему на левом фланге. Смял его и помчался дальше. Ему помогли ближайшие лучники, которые не колеблясь схватились за мечи, окрыленные успехом тяжеловооруженных пехотинцев.
Линез с воинственными воплями выводил из сражения клин за клином, бросая их в открытый конниками проход. Его собственная полусотня набросилась с мечами на остатки сломанного алерского когтя, который хотел вонзиться в спину коннице, и увязла в смертоносной резне.
Чуть поодаль огромная золотая орда уничтожала серебряных воинов.
При поддержке клина лучников Амбеген резал слабый левый фланг. Тереза связывала руки всему центру. Сотня легковооруженных пехотинцев прошла через открывшийся проход и очутилась в тылу врага! Ее поддержала полусотня конницы. Осыпаемый стрелами левый фланг алерцев ломался!..
И сломался, полностью рассыпался! Амбеген отбросил его назад, вынудил удариться в бегство, после чего вместе с Линезом пришел на помощь сражающимся конникам. То, что осталось от алерского центра, внезапно оказалось в тисках, сжимаемое с трех сторон более многочисленными, более сильными, лучше вооруженными, упоенными близкой победой солдатами! Окровавленные конные лучники, получив помощь пехоты, снова поднялись в атаку; алерцев раздавили, смяли, после чего выбросили, словно кучу камней из осадного орудия, прямо навстречу собратьям, преследуемым дикой золотой сворой. Эти группы частично разбежались в стороны, частично столкнулись, в их гущу влетели золотые… Однако поле боя уже принадлежало Амбегену, армия его была основательно потрепана, но он крепко держал ее в руках. Солдаты бегали среди валяющихся на земле тел, подбирая под прикрытием небольших групп всадников своих раненых. Конные лучники носились туда‑сюда, уничтожая остатки обоих племен, выманивали в погоню за собой более крупные группы, не пуская их к своей пехоте. Линез и Амбеген шаг за шагом отступали на юг, отстреливаясь от тех, кто сумел проникнуть через заслон конницы. Наконец многократно повторилась пронзительная трель свистка, и это была команда: «Отходим!»
В предвечерних сумерках армектанское войско выходило из боя, предоставив вражеским стаям дальше уничтожать друг друга. Амбеген добился своего.
В полумиле от побоища Тереза свалилась с коня.

14

Обозы Линеза, к которым послали гонцов, вышли навстречу отрядам. Раненых уложили на повозки и окружили всяческой заботой. Нашлись бинты, нашлись вода и водка, нашлись одеяла – нашлось все. Амбеген завершил свою кампанию точно так же, как и начал, – вполне разумно. Еще в самых первых посланиях к магнату он напоминал о том, что после сражения обязательно будут раненые… Данный факт вполне очевиден, но вместе с тем командиры о нем часто забывали. Многие командующие прекрасно знали, как начать, но совершенно не думали о том, что будет после…
Измученные, окровавленные солдаты устало брели сквозь ранние зимние сумерки, но тем не менее головы легионеров были гордо подняты. Сегодня этим солдатам показали, что они могут поражать вражеские армии одним своим видом и разбивать в пух и прах оружием. Им доказали, что несколько сотен легионеров способны справиться с многотысячным войском противника. После долгих месяцев поражений, хаоса и голода – пять замечательных дней, увенчавшихся выдающейся победой. И эти дни стали солдатам достойной наградой. Ведь они никогда не боялись ратного труда, не боялись войны, даже смерти и той не боялись. Наоборот, они боялись своей слабости, боялись, что они никому не нужны, что можно их бить и побеждать, в то время как они сами на победы не способны.
Сегодня им вернули веру в собственные силы.
На ночь расположились на той же возвышенности, что и перед боем. Мощное охранение, состоявшее только из добровольцев, выдвинулось в сторону побоища, хотя подобная предосторожность была излишней. Амбеген сомневался, что кто‑то может прийти по их душу. Линез сначала советовал отправить повозки с ранеными дальше в тыл, в ближайшую деревню, но в конце концов признал правоту надсотника. О раненых солдатах куда лучше позаботятся их товарищи. Не имело смысла тащить раненых куда‑то в ночь по размокшей земле, по ухабам, на раскачивающихся и скрипящих повозках. Легионеры быстрее оправятся здесь, под теми же самыми деревьями, из‑под которых уходили в бой. На том и порешили.
Легко раненный в плечо Амбеген стоял, опершись о повозку, которая прошлой ночью служила ему спальней. Стоял и смотрел на огромное зарево, дрожащее на фоне темного неба. Вскоре подошел Линез и остановился рядом, глядя на далекие красные отблески.
Они долго молчали.
– Видишь ли, господин, – наконец сказал магнат, – со сражениями всегда так: если проиграешь, скажут «ошибка командира», если выиграешь – «смелый поступок»…
Амбеген фыркнул:
– Я совсем не о том думаю… Но ты, конечно, прав. Победителей редко оценивают по достоинству. На самом деле, ваше благородие, под Алькавой я сделал значительно больше, чем здесь… И что? Меня замучили следствием, едва не сломали мне карьеру. А теперь? Что с того, что и мою голову, и войско спасли сотники? Ничего. Это Амбеген победил!
– Ваше благородие, но ведь это ты привел сюда войско, а не кто‑нибудь, – без тени иронии напомнил Линез. – Мы всего‑навсего помогли тебе завершить то, что ты начал.
– Эх, господин, если бы у меня всегда были такие офицеры. Каждый командир может только мечтать о таких сотниках. Которые всего‑навсего помогут ему…
Оба замолчали.
– Я с ним разговаривал, – сказал армектанец. – Он все еще сидит возле раненых.
Амбеген прекрасно знал, о ком говорит Линез.
– На его месте я бы тоже там сидел, – сухо ответил он. – Но предпочел бы не смотреть им в глаза.
– Ваше благородие, ты слишком сурово осуждаешь этого офицера…
– Неправда! – возразил над сотник. – Напротив, я к нему чересчур мягок.
Неожиданно он отошел от повозки и встал перед Линезом.
– Думаешь, господин, я какой‑нибудь кровопийца? Чудовище, которое купается в роскоши, обрекая на гибель целые народы? Ваше благородие, враг – на этой земле, на твоей земле! Я повторю тебе кое‑что, недавно услышанное от моей подчиненной, ибо слова эти обязан заучить каждый солдат и каждый политик. Так вот, можно договариваться с врагом, можно оказать ему услугу, даже помочь! Но сперва нужно повалить его на землю и приставить к горлу острие меча!
– Тем не менее бывают такие моменты, когда решение приходится принимать немедля. Бывают такие случаи, которые никогда больше не представятся. Быть может, господин, мы и держали меч у горла серебряных? Но, – он показал на зарево, – что случилось, то случилось… Если этот бог и в самом деле возродится и если он наделит разумом тех чудовищ, о которых…
– Если, – прервал его Амбеген. – Вот именно, господин, – если.
Он пожал плечами.
– Откуда такая уверенность, что произойдет именно это? – спросил он. Потому что так сказал Рават? Все его познания взяты из странных снов… В том, что сны эти правдивы, я не сомневаюсь, ведь через них он даже научился языку Серебряных Племен. Но нельзя забывать, господин: все объяснения исходят от врага. Ты вот взглянул на происходящее с другой стороны? Я – взглянул. Может быть, потому, что уже несколько дней постоянно ставлю себя на место вождя серебряных алерцев… Только представь: прямо сейчас сюда, к нам, является серебряный воин. – Амбеген показал на место рядом с собой, словно там действительно должен был стоять алерец. – И говорит: знаете, мне приснился ваш мир! А мы ему в ответ: отлично, славный воин, но у нас тут есть одна проблема: нас пожирают дикие бестии, и если вы нам не поможете, то придут твари много хуже и всех нас до единого съедят! О славный воин, разве тебе не будет жаль, когда нас всех съедят? Не дай же тому случиться!
Линез невольно рассмеялся, но тут же снова посерьезнел и покачал головой:
– В самом деле, господин, таким образом я не рассуждал… – Он задумался. – Действительно странно – открывать перед солдатом извечного врага свои самые слабые места. Мало того, еще и отпускать его обратно, чтобы он обо всем рассказал своим…
– Вот видишь, господин. Алерцы могли поверить в добрые намерения Равата, так же как и я мог бы поверить алерцу, который стоял бы здесь, разговаривая по‑армектански. Но поверить, господин, не значит довериться! Не могло быть и речи о том, чтобы мы отправили назад такого воина, снабдив его подробными сведениями о том, как нас уничтожить. А если он шпион? Полагаю, ваше благородие, – подытожил Амбеген, – что серебряные использовали Равата как орудие. Он показал им, что обладает немалыми знаниями об их мире, знаниями, крайне для них опасными. Не в силах эти знания уничтожить (ибо откуда им знать, что среди нас нет других Раватов?), они кое‑что ему объяснили, но только то, что могло бы обратить его знания им на пользу. И в критический момент отпустили его к нам. Понимаешь, ваше благородие?
Линез смотрел в темноту.
– Без труда. И, продолжая твой пример, скажу: если бы этот алерский воин, – он показал на место рядом с Амбегеном, – знал о каких‑то внутренних врагах Империи, мы бы постарались убедить его в том, что враг этот несет угрозу и для Алера.
– А теперь, ваше благородие, попробуй в двух словах изложить все, что сказал Рават. Но говори о нас, об Армекте, а не об Алере и каменных богах… Ну?
Линез кивнул:
– Останутся одни предостережения и угрозы. Мол, если мы вынудим их сжечь дракона, то сюда придут целые орды золотых. А потом явится кое‑что похуже, наделенное новым разумом. Тогда как все остальное…
– Все остальное – красивая сказка о несчастном кротком народце, который всего‑навсего защищает родные селения. Ибо эти серебряные алерцы, ваше благородие, – мирный народ, который, сколь бы ни были велики его силы, никогда не будет для нас опасен, а значит, можно и нужно ему помочь… Я, господин, командовал сотнями людей, которых в любой момент могли вырезать всех до единого. Причем резали бы эти самые мирные алерцы. Я не мог позволить себе поверить в подобные бредни. Мне крайне жаль, что такой офицер, как Рават… Он приходит ко мне – и ничего, ни половинки, ни четверти дурного слова о серебряных. Сидит у них целую неделю и не нашел ничего достойного осуждения, о чем следовало бы предостеречь друга! Наоборот, оказывается, я, ваше благородие, явился туда обижать невинных… – В словах надсотника зазвучала неподдельная горечь.
Наступила долгая тишина.
– Ты слишком суров к нему, господин, – снова сказал армектанец. – Я с ним недавно разговаривал, – повторил он. – Он сидит с ранеными солдатами, словно хочет попросить у них прощения за их раны. Наверняка думает, что если бы он встал с ними, то многих из этих ран могло бы не быть… Когда берешь за руку умирающего парнишку, которому уже никогда не стрелять из лука, все великие слова быстро теряют всякий смысл… Мечты о союзе бесследно исчезли, ибо на самом деле это были лишь сны. Зато теперь есть трупы, валяющиеся на поле боя, и раненые на повозках, до них можно дотронуться, это реальность! И эта реальность говорит ему: тебя не было там, где в тебе так нуждались и где ты мог принести наибольшую пользу.
– Ну да, мог. Но не принес. Ты, господин, будешь меня упрекать за каждого, кто мог принести пользу, но не принес? Знаешь, сколько таких на свете?
– Ваше благородие, этот человек целых три месяца жил в двух разных мирах. А незадолго до этого он лично убедился в том, что договориться на самом деле можно. Это легко, если в переговорах заинтересованы обе стороны. И это произвело на него немалое впечатление, возможно, даже большее, чем он сам полагал. Кроме того… он мне ничего не сказал, но я знаю… Вся его жизнь неожиданно пошла прахом. Измученный своими снами, он перестал справляться с обязанностями командира и понимал это, а с другой стороны, ему некуда было уйти, некуда вернуться, – неожиданно пылко убеждал Линез. – Он – человек действия, а потому принялся лихорадочно искать себе новое место. И занял первое, оказавшееся в пределах досягаемости, а потом уже не хотел его терять, из‑за чего готов был обманывать самого себя и закрывать глаза на то, что видели другие… Я, ваше благородие, – неожиданно доверительно сказал он, – прекрасно его понимаю, поскольку сам когда‑то оказался в похожей ситуации. Я ведь не без причины оставил войско… Возможно, сегодня, господин, благодаря тебе я совершил то, чего не мог совершить много лет… Хочу тебя за это поблагодарить, но хочу также сказать: сегодня, сам того не зная, ты дал мне шанс искупить мою вину, и этот офицер тоже заслуживает подобного шанса.
Линез взволнованно замолчал.
Амбеген постоял немного, потом отошел на несколько шагов в сторону и посмотрел на далекое зарево.
– Идем, ваше благородие, – помолчав, сказал он. – Покажемся нашим подчиненным.
При виде командиров расположившиеся вокруг леска солдаты тут же поднимались на ноги. Ночь была столь же ясной, как и предыдущая; в свете звезд и луны были видны улыбки на лицах усталых, но довольных людей. Все уже поужинали, однако никто еще не спал; важнее отдыха было поделиться впечатлениями, поспорить о том, сколь велика одержанная ими победа. Линез и Амбеген ходили от отряда к отряду, прислушиваясь к беседам солдат, заговаривая с ними, расспрашивая о том о сем. Всем уже было хорошо известно, что означает большое зарево вдали, хотя, ясное дело, войско понятия не имело о том, что огонь этот неизбежно привлечет новые тысячи алерцев…
– Значит, ты считаешь, господин, – спросил Линез, когда они ненадолго остались наедине, шагая в сторону очередного отряда, – что нам от этого будет какая‑то польза?
– Считаю? Я почти уверен, – заявил Амбеген. – Ты, ваше благородие, только представь: здесь соберутся тысячи, если не десятки тысяч разъяренных бестий. А врага‑то и нету! И тогда они перебьют друг друга, я в этом убежден! Ничего они не уничтожат, ведь уничтожать уже нечего, здесь ничего не осталось, так же, впрочем, как и на тропе, по которой последние несколько месяцев золотые ходят к «языку». Одни пожарища. Этим огнем мы заманим их в пустыню, останется лишь проследить, чтобы стаи не расползлись в стороны. Однако к тому времени сюда подойдут несколько тысяч солдат. Я намерен попросить его благородие Линеза, – он слегка наклонил голову, явно пребывая в хорошем расположении духа, – прислать сюда крестьян из всех окрестных деревень, с лопатами и плотницким инструментом. Им заплатят из войсковой кассы, и все твои расходы, господин, тоже будут покрыты. Впрочем, это мы обсудим позже… В твоих владениях нужно будет подготовить жилье для солдат. Но нам обещали большие обозы, так что, думаю, командир тех войск сможет и крестьян накормить…
– Командир тех войск? – удивился Линез. – Честно говоря, ваше благородие, не думал я, что ты способен на кокетство… Завтра утром в Тор отправятся гонцы, а когда они вернутся, ты будешь уже тысячником и главнокомандующим той армии!
– Что ж, я на это рассчитываю, – признался Амбеген.
И сразу же вернулся к прерванной нити разговора:
– Мы развернем здесь укрепленный лагерь, способный вместить до полутора тысяч пехоты. Дашь мне крестьян, которые его построят, ваше благородие? Нужно подумать, где его разместить, он не должен быть слишком близко к Трем Селениям, но вместе с тем отходить далеко тоже не следует. А собственно, почему бы не остаться здесь? – Он огляделся вокруг. – Широкая возвышенность, и лесок рядом, за деревом для строительства далеко ходить не надо… Завтра попробуем выкопать колодец… Если найдем воду, останется лишь заманить к этому лагерю разбежавшиеся своры из того муравейника, который столь основательно разворошил Рават… Посмотрим, как золотые штурмуют укрепленные лагеря. Как они штурмуют заставы, я уже знаю – носятся с ревом вдоль частокола… При минимальных затратах мы перережем их здесь больше, чем перерезали во всех военных округах за последние полвека. И эта мысль меня радует. Серебряные погублены, золотые истреблены… Все это мне очень нравится. Вот только Терезы будет недоставать. Жаль сотницу! – Он неожиданно помрачнел, качая головой. – А я уже представлял, как всю конницу, которая сюда придет, отдам ей в подчинение! Я бы выбил для нее внеочередное повышение, хотя бы даже силой! Мне нужен командир, который мог бы позаботиться о том, чтобы я не сидел в этом лагере, отрезанный от мира и голодный. Но теперь такого человека у меня нет…
– Можем не успеть, ваше благородие, – заметил Линез, думая об укрепленном лагере. – Золотым, чтобы сюда добраться, хватит двух‑трех дней.
– Нет, господин, – спокойно возразил Амбеген. – Да, именно столько им и хватило бы – раньше. Но теперь им потребуется значительно больше времени… Оттепель стояла слишком долго, теперь Лезену трудно преодолеть даже в верхнем течении. Золотые будут метаться по берегу, и только… Ты, господин, когда‑нибудь слышал, чтобы золотые умели бы плавать? Да еще в ледяной воде? Вот именно.
– Значит, ты, ваше благородие, уже обо всем подумал, – уважительно заметил Линез. – Еще тогда, на поле боя. Воистину, мое уважение к тебе растет не по дням, а по часам.
– Во веки веков, – констатировал Амбеген, – реки были линиями обороны и задерживали продвижение нападавших. Ничего нового я не придумал, а в Эрве, на берегу Лезены, я просидел не один год. Я могу забыть о собственной голове, но не об этой реке. Идем дальше, господин, нужно еще заглянуть к раненым, а потом… Прошлой ночью мы не спали, – напомнил он, – и я уже едва на ногах держусь… Ну‑ка, подожди!
В темноте раздался чей‑то голос. Какой‑то солдат искал коменданта.
– Ко мне, солдат! – крикнул Линез. – Сюда!
Появился запыхавшийся легионер.
– Разведчики, ваше благородие! – просипел он.
– Коты? – оживился Амбеген.
– Так точно, ваше благородие. Я их сюда…
– Где они?
– Там, у повозок с ранеными.
– Мы как раз туда идем, – сказал Линез. – Возвращайся и скажи, пусть подождут.
– Так точно, господин!
Солдат убежал.
Амбеген и Линез долго смотрели друг на друга. Через несколько мгновений им предстояло узнать, чего в действительности удалось добиться. Одержали они великую победу или же провели обычное сражение, укрепляющее боевой дух солдат… Все дальнейшие планы могли рухнуть, несмотря на все правильные рассуждения. И решающую роль должны были сыграть слова кота‑разведчика.
– Ну что ж…
– Ладно, идем.
Они двинулись вдоль края рощи.
Дорлот и еще один кот сидели на повозке, где лежал сильно израненный черный гвардеец‑гадб. Его товарищ остался на поле боя, заплатив за свой геройский поступок жизнью… Кот‑десятник разговаривал с подчиненным. Линез и Амбеген услышали несколько слов, но реплики были чересчур краткими для человеческого уха:
– …Снова, но и?..
– Вэрк.
– Потом. И?
– Снова. Так же, как в Рахгаре.
– Вэрк. Понятно.
Дорлот заметил коменданта и тут же обратился к нему:
– Разведка закончена, надсотник. Я потерял половину своих бойцов.
– Говори, Дорлот, – велел Амбеген.
– Ты, господин, – безраздельный хозяин поля боя. Можешь вернуться туда прямо сейчас. Серебряных нет, они подложили огонь и ушли. Когда огонь как следует разгорелся, с золотыми что‑то случилось, и они в одно мгновение разнесли в клочья тех серебряных, кто не успел убежать. Сейчас золотые убивают друг друга, стаями кидаются прямо в огонь. К утру там не останется никого, способного хотя бы ползать. Все серебряные стаи отходят на север. Ты выиграл войну, комендант.
Амбеген прикрыл глаза.
– Но будут новые войны, десятник, – пообещал он.
– И ты, комендант, будешь их выигрывать, а я буду ходить в разведку. Для Дорлота тема была исчерпана. – Где Агатра, комендант? Ничего не могу о ней узнать. И у меня одна солдатка пропала.
– Агатра спит, – послышался из темноты приглушенный голос. – Раны неприятные, но поверхностные… Она спит спокойно, не буди ее. Вещих снов больше не будет.
Женщина с перевязанным лицом тяжело оперлась о повозку.
– С ума сошла? – резко спросил Амбеген. – У тебя снова пойдет кровь, ты должна лежать, где я приказал! На повозке!
– Глупости, господин… – ответила та, приложив руку к перевязанной щеке; видимо, ей все же было больно. – Две дурацкие стрелы в спине! Думаешь, я теперь позволю возить себя, будто какой‑то мешок? У алерских стрел даже наконечников приличных нет… Задница у меня цела, так что в седле сидеть могу. Меня куда больше беспокоит лицо, шрам от подбородка до уха редко украшает…
– Тереза! – предостерег Амбеген.
Линез рассмеялся.
– Вот тебе и твоя надсотница для конного полулегиона, – сказал он. – А то «жаль офицера», «жаль офицера»… Ведь она через неделю снова пойдет в атаку!
– Надсотница и конный полулегион… – пробормотала Тереза, все еще держа руку у лица. – Клянусь Шернью, а это звучит!
– Вижу тебя, Камала, – сказал Дорлот. – Ты что, в конницу перешла?
Оказывается, коты обладают чувством юмора… Амбеген немало тому удивился.
– Перешла, – ответила кошка из‑под волос Терезы. Она удобно устроилась у сотницы на шее. – Я уже умею сидеть на коне так, чтобы никому не мешать! А сотница обещала, что прикажет сделать для меня кожаный мешок, чтобы цеплять его к седлу!
Амбеген слушал и не верил своим ушам. Последовав примеру Терезы, он оперся о повозку. Его охватила невероятная усталость, но вместе с усталостью пришло облегчение. Огромное напряжение, в котором он пребывал несколько дней, бесследно исчезло. Стоя у повозки, среди офицеров, которые были его товарищами по оружию, и разведчиков, которые заменяли ему глаза, Амбеген вдруг обнаружил, что ошибался… Ошибался, думая, что он один пользуется расположением Госпожи Арилоры. С такими солдатами он мог принять любой вызов. И мысль эта несла ни с чем не сравнимое спокойствие.
Заметив во мраке одинокую тень, он громко окликнул:
– Сотник Рават!
Все неожиданно замолчали.
Офицер медленно подошел и остановился перед Амбегеном.
Комендант долго смотрел на него, не говоря ни слова.
– Мне нужен подробный рапорт, в письменном виде, – наконец сказал он, сухо и неприязненно. – Все, что нам известно о Серебряных и Золотых Племенах. Продуманный рапорт! – подчеркнул он. – Отдельно факты и отдельно предположения. Этот рапорт я пошлю в Тор. Кроме того, потребуется какой‑то словарь, самые простые слова… Слово «мир» тоже можно включить. Пригодится… после войны.
Рават медленно поднял голову.
– Ты даже не спросил про своего лучника, Астата, дошел он до меня или нет, – с горечью проговорил Амбеген. – А ведь он твой товарищ, друг и солдат.
– Я знаю, что он погиб, – глухо последовал ответ. – Нашли его рельфс… то есть щит.
Надсотник чуть смягчился:
– Ладно, рапортом займемся позже… Не знаю, стоит ли еще Эрва. Сильно сомневаюсь. Но, с другой стороны, золотые мчались сюда как бешеные, а у серебряных хватало хлопот и без какой‑то там заброшенной заставы… Может, есть еще шанс ее спасти. Если ее окончательно не уничтожили… – Он оторвал спину от повозки. – Это твоя застава, Рават, и ты – ее комендант. Утром возьмешь два клина конницы, поскачешь в Эрву. Если будет надо, пробьешься с боем и будешь удерживать ее или то, что от нее осталось. Мне нужен надежный наблюдательный пункт у берега Лезены.
Рават молчал. Он хотел ответить «так точно, господин» – и не мог. Он не верил, что солдаты пойдут куда‑то под его началом. Под началом офицера, который однажды их бросил.
– Потребуется разведчик, – сказал Дорлот.
На соседней повозке кто‑то пошевелился.
– У меня ерунда… Легкое ранение, в ногу, – прошепелявил какой‑то человек. – Но старый десятник, даже хромой, всегда пригодится! Если только сотница позволит…
– Хорошо, Рест, – сказала Тереза, не поворачивая головы.
– Так точно, господин, – хрипло произнес Рават, глядя на Амбегена.
Неожиданно он повернулся и почти бегом двинулся прочь. Чтобы в свете луны никто не заметил слез на его лице.
Он был сотником Армектанского Легиона.